Розовый свет

Игровая площадка/Масштаб:

Призрачно. Нестойко. Хо-о-д-д-д-лодно. Гремит укрывшая аллею медно-бронзово-латунная россыпь облетевшей с черных ветвей фольги. Забытое дворником богатейшее месторождение полезных ископаемых. Ни двухосной скрипучей тележки, ни худосочной косматой метлы. По бокам дырявого тоннеля равнодушно-бесстыдные покорные нагие тела. Изредка у самого низа голой кроны рдеет бесполезный липовый, кленовый листок. Толпа венер, толпа аполлонов с ворохами ломких туник у ног. Прозрачная патока стылого воздуха тягуче колышится от ровного дыхания. Глубокое осеннее забытье. За которым – сон. Печально тревожная тишина. Одинокая фигура молодого – лет двадцать шесть – мужчины с трудом волочит за собой прикованные цепями к ногам пудовые гири. Он здесь уже давно. Где-то в середине плотного пласта древесных тел покашливает простудившийся Шаляпин. За шиворот демисезонного пальто скатываются редко долетающие сюда брызги автомобильного прибоя. Эти звуки не мешали бы из каменных плит возводить пирамиду Хеопса, с вершины которой можно было бы увидеть Истину. Но фараон-разум заснул сразу после того, как он вошел в эту спальню. Власть взял в свои руки бог Яхве. Каменщики – чувства перестали прислушиваться к инженерам – мыслям. Они повернули тащивших от мозга к сердцу каменные глыбы мулов в обратную сторону. И вместо пирамиды у сердца принялись за строительство в самом центре черепа Вавилонской башни. 

 

Смахнув с пластилиново разноцветной скамьи звонкую фольгу, он подобрал под себя холодные туфли, потерзал в карманах пальто резиновые кусочки тепла. Мимо пробежала кареглазая розовощекая собака. Длинные стройные ноги плавно и бесшумно пронесли поджарое, с высокой грудью, с высокой шеей, тело. Он смотрел вслед собаке до тех пор, пока та не провалилась сквозь землю. И снова пустота. Очередная капля механических звуков скатилась в ушную раковину, растворилась в живых клетках, заставив непроизвольно сократиться мускул на гладко выбритой щеке. В конце тоннеля маячил далекий алюминиевый пятак. За стеной голых тел виднелся неясный голубой образ. Над головой зависло дно плетеной корзины с хищно раздувшими ртутно-колбовые зобы "кобрами". За дном разверзлась серая бездна. Скоро омут всколыхнется летучими тенями, которые спляшут короткий танец. И все вокруг упадет в ночь.
Беспорядочные мысли пуповиной обвились вокруг шеи. Мужчина нервно потянул красный ручей шарфа и бросил его на скамью. Ручей протек между обломками нешироких планок, забил на земле горячим ключом. Острые носки стальных туфель взрезали разноцветную жесть и поднялись кверху. Сквозь метелицу мыслей он долго всматривался в эти блестящие носки, пытаясь сообразить, какое движение должно последовать за первым. Затем пошевелил спаявшимися от холода пальцами и снова забросил ботинки под скамью. Гриппозный бас Шаляпина иссяк. К далекому микрофону подошла маленькая мышь и пропищала пять раз подряд. На бледноватом лице машинально приподнялся кончик черной брови.
После совещания у декана он сразу пришел сюда, в самое неухоженное в центре человеческого москитника место. За три часа раздумий не вызрело ни одного плода. За три часа разум так и не смог построить пирамиды, с вершины которой открылась бы Истина. За это время Ева сто раз бы перешагнула порог бессмертия. А он даже не сумел помешать строителям, в центре черепа возводившим Вавилонскую башню. Мышиный писк только на время приостановил это строительство. Башня продолжала торчать каменными огрызками, разбивая реку разума на множество иссякавших мыслей – ручьев. Они уходили в зыбучий песок живых клеток плоти, не оставляя никакого следа, как дикое животное заставляя подчиняться только чувствам. Среди древесного хитросплетения промелькнула длиннохвостая кареглазая сорока в джинсах в обтяжку, с маленьким бриллиантовым крестиком в пышных перьях на груди. Он долго следил за тем, как ловко она лавирует между нагими телами венер и аполлонов. Может, это сон? Сла-а-дкий осе-е-е-н-ний со-о-о-он-н… Нет. Руки мнут резиновые кусочки тепла, пальцы ног сжимаются от холода. За стеной голых тел по прежнему маячит неясный голубой образ. Нет. Это не сон-н… Сон-н-н… Хотя сорока давно пропала. Зато сквозь дно плетеной корзины заглянула первая кареглазая звезда. Как она дерзко подмигивает, какие у нее огромные блестящие зрачки. Такие зрачки у нее бывают лишь в темноте, когда лампочка теряет сознание от стыда, когда окна соседних домов смыкают трепетные ресницы. Тогда живые полные губы пиявками вытягивают из немеющей плоти все соки, и черные блестящие точки как гвоздями прибивают душу к полу. К ее ногам… Снова сон. Сон-н-н…
Нет. Это уже ночь. Пора. "Шакуна вимана" стартовал с древней индийской земли и взял курс в космическое пространство. Его хвост осветил страницы "Виманика шастра". Пожелтевшие листы великого трактата неторопливо переворачиваются, подсказывая путь звездному скитальцу, копии которого еще только учатся летать вокруг Земли. Да, пора. Иначе сорока и во тьме найдет оброненную возле вон того, облитого ядовитым светом полумертвой "кобры" аполлона, весть, в которой Истина. Или вон та изуродованная, но по прежнему злобная, статуя заинтересуется ею. Впрочем, обломками рук статуя не сумеет подобрать с земли белый мазок. И зубами она не уцепится за него, потому что нет половины лица. Но может вернуться собака.
Ржавый циркуль ног с трудом отмерил расстояние до черного ствола. В ковше ладони куском синеватого льда заискрилось длинное, с черной как ночь, узкой каймой перо. Сонно всхлипнул аполлон, раздробленной ступней злобно шаркнула статуя. На какое-то мгновение снова из тьмы возник неясный голубой образ, и тут же затылок обожгло холодное дыхание. Кто-то прыгнул на плечи и надолго всосался в ухо:"Ду-у-ума-а-ай-й…". Он с трудом повернул голову. "Кобры" прогрызли во тьме длинный призрачный коридор с готовыми рухнуть стенами и потолком. Пус-то-та-а-а. Тяжелые кучи медного лома покрылись синевато-зеленым налетом окиси. Через трещины в потолке просачивался космический свет, через дыры пробивались отблески белого пламени из сопла "шакуна вимана". Ти-ши-на. На плече умирал последний лист. Смерть неторопливо накрывала его восковой желтизной. Чуть заметно дрогнул потемневший черенок, чуть приподнялись плечи. И все. Он подумал, что голос пинадлежал листу, был его последним вздохом. Непослушные губы собрались в трубочку и труп листа мешковато свалился в братскую могилу. Кожу пальцев покалывал исходивший от пера холод. Значит, заключенная в нем Истина призывала прислушаться к чувствам. На высоком лбу появились две неглубокие борозды, голова чуть наклонилась вперед. Чувства – это Любовь. Истина подтверждала, что Любовь неподвластна никому. Это инстинкт, заложенный самой Природой во все живое. А Вера – это разум. Но сначала было живое. Оно могло возникнуть только от Любви, опирающейся на трех китов – Зачатие, Развитие, Рождение. И уже в живом обрел свое могущество Разум. Но разум Человека еще далек от совершенства. Значит, его Вера в будущее, которой он жив, тоже слаба. Поэтому на планете Земля часты неуправляемые вспышки войн. А раз так, то Человек живет пока не Разумом, а Чувствами, не Верой в будущее, и даже не в самого себя, а сегодняшним днем. Инстинктами. Любовью. И уже от Любви с великими потугами происходит зачатие, развитие и рождение Разума.
Половодье бессвязных мыслей уносило остатки башни. Но река разума была мутной. Только светлая стремнина несла мысль о том, что он всего-навсего человек. А коли так, то не стоит расходовать силы для того, чтобы стать подобием Бога. Рано еще напрягаться. Бесполезно. Чувства пока сильнее Разума. Значит, нужно подчиняться лишь им, потому что время менять русло реки пока не пришло.
Он вздохнул и сунул перо в карман пальто. Через дыру в потолке впорхнула маленькая звезда. Опустившись на одну из голых ветвей, оправила скрывавшую длинные ноги розовую тунику и весело подмигнула карим глазом. Он усмехнулся, поманил ее пальцем. Получив кокетливый, но твердый, отказ махнул рукой и не оглядываясь зашагал по холодному тоннелю в тот его конец, который днем был закрыт алюминиевым пятаком, и который сейчас загораживал неясный голубой образ. Робкое его колебание утратило первоначальную настойчивость. Сознавая свое поражение, он начал таять, растворяться. Под ногами гремели медно победные марши. Пудовые гири остались там, у подножия злорадной статуи. Но древний "шакуна вимана" на призыв сократить неблизкий путь, неожиданно отвернул в сторону и скрылся в бесконечных лабиринтах Вселенной. В последний раз из сопла вырвалось ослепительное облако , вздрогнул небесный свод. Ночь просыпалась крупным звездным градом.
Многоэтажная сплошная стена огней осталась позади. Теперь под чернильными крышами прятался одноэтажный муравейник. Над головой качался перехваченный узким пояском тонкий молодой месяц. Тихо. Маленькие карлики дома боязливо присматривали за выкатившимися из окон в палисадники беспечными стайками желтых цыплят. Устав от этой беспечности, то один карлик, то другой хватал цыплят и спешно водворял под сонную крышу. Самодовольное выражение на лице месяца  на секунду – другую сменялось летучей тенью презрения. Замирал негромкий перестук в ночных садах, запрокинувших лысые, а недавно кудрявые головы кверху. И только сопровождавшая каждый шаг брехливая лень неторопливо катилась от калитки к калитке, каждый раз заканчиваясь равнодушно – визгливым зевком, и возрождаясь хриплыми спросонья нечленораздельными звуками. Острыми ногтями царапали лицо жерделовые ветви, костяными гребешками больно расчесывали волосы. По узенькой дорожке копытами цокали подкованные каблуки туфель. Казалось, он шел не по ухоженному асфальту, а по гулкому листовому прокату, из которого было сварено дно громадного пустого чана. Где-то над крышами ненасытным кровожадным животным тишина торопливо грызла каленую россыпь звуков. Когда он, привычно поймав вертлявую знакомую щеколду, резко оборвал долгую строчку шагов, когда последняя собака проглотила в разодравшем пасть зевке свой язык, раздалось недовольное голодное ворчание. Тягучий скрип подмороженных петель патокой сполз на землю. В густое месиво воткнулся костяной стук строптивой щеколды.
Он не стал подниматься по вежливым ступеням старого крыльца, разделившего саманно-деревянный, с высоким фундаментом, аккуратный короб на почти две равные части. Привычно отмахнувшись от уже сонных, по прежнему ревниво преграждавших путь голых жасминовых веток, тихо, на цыпочках, прошел под слепыми окнами и завернул за угол. Пропущенная задумчивыми занавесками розовая мягкая полоска света, приклеилась к корявому стволу алычевого дерева. Он сунул в эту полоску половину лица и тут-же вспотевшим лбом почувствовал гладкую поверхность стекла, покрытого тонким пластом холода.
За капроновой паутиной вырисовывался неясный голубой образ, склонивший отяжеленную густой светлой гривой голову над раскрытой книгой. На кукольном лице не было того напряженного внимания, которое при захватывающем чтении невольно заставляет подбираться каждую линию, черточку, складку. Округлые плечи немного просели, длинная шея чуть расслабилась, чувствительные пальцы машинально теребили угол скатерти. Только не желавшие поддаваться минутной слабости, по прежнему высокие груди, да пересекавшая чистый лоб упрямая прядь говорили о том, что состояние это временное. И вдруг девушка замерла. Всего на один миг из-под темных ресниц вырвались голубые всполохи. Этого было достаточно, чтобы он почувствовал, как две стремительные молнии пронзили его тело, и сквозь обледеневшие подошвы туфель ушли в землю. Невольно отшатнувшись, он переступил с ноги на ногу, оглянулся в сторону калитки. Когда снова поймал зрачком розовую полоску света, то девушки за столом уже не было, книга оказалась захлопнутой. Со стены жалко улыбался уставший от секса, затасканный Жан Марэ, упорно не хотел расставаться с затвердевшей маской сильной воли пройдоха Бельмондо, и в припадке бессильной ярости рычал надорванным голосом Высоцкий. Белой шрапнелью била в глаза широкая простыня, обнаженная бездумной женской рукой, откинувшей угол пестрого одеяла. Он проглотил тугой клубок слюны. Под пальцами хозяйки уже преданно повизгивал железный засов. Наконец, дверной проем засосал в себя кусок синего мерцающего пространства. Месяц подтолкнул туда один из лучей. Тот нарвался на фарфоровую фигурку, трепетавшую от ожидания встречи с земным, застывшим у окна, черным мужским телом. Не поняв состояния девушки, луч вспыхнул, брызнул во все стороны от восхищения снопами искр и собакой свернулся у ее ног. Облив мертвенным светом нерешительную статую мужчины, месяц презрительно фыркнул и, накинув на шею восторженного луча поводок, забросил его за многие тысячи километров от этого места, помогать собирать скупые слезы устраивавшейся на ночлег  под дряхлыми стенами Колизея неряшливо одетой старухе.
- Я все знаю. Это наша последняя ночь. Но ты пришел ко мне… Иди сюда. Ты видишь, я по прежнему открыта для тебя, как эта доверчивая дверь, как эта, залитая розовым, комната. Как этот уснувший сад, в котором ты стоишь. А хочешь, я сменю абажюр и комната оденется в светло-зеленое? Или в светло-голубое. Как тогда. Как в первый раз.
Сонно всхлипнув, алычовое дерево неторопливо принялось сматывать с ветвей розовую ленту света. Там, далеко, наверное, под сплошной стеной огней, раздался приглушенный расстоянием крик убитого скоростью автомобиля. На секунду воздух пропитался резкими запахами бензина, алкоголя и теплого, еще животрепещущего, человеческого мяса. Ушные локаторы вздрогнули от упавшего на них обломка женского голоса и просыпавшихся осколков мужского проклятия. Снова тишина принялась вдавливать тяжелыми пластами в землю все построенное человеком. И самого человека.
- Не надо. Розовый цвет – розовое будущее…
- Не-е-ет. Розовый цвет – цвет растворенной в воде крови. Вода – жизнь. Но вода и ничто. Просто вода. А кровь – жизнь. Но кровь и смерть…
- Все равно. Что теперь может измениться… Но я пришел к тебе.
- Да-а. Ты пришел ко мне. Ты давно вошел в этот дом. Тебе осталось сделать лишь физическое усилие, чтобы переступить этот, всегда благосклонный к тебе, порог. Переступи его, и пусть звезда Давида осветит последнюю страницу Библии.
- Да. Пусть звезда Давида вспыхнет над последней страницей бесполезной Библии. Человек жил и еще долго будет жить животными инстинктами. Чувствами. Значит, за последней страницей никчемной книжки – не зависящая от написанных в ней проповедей жизнь.
- Не-ет. За последней страницей смерть. Смерть первобытным рабам. Ты это поймешь тогда, когда из брошенного тобой в почву семени вырастет дерево. Когда ты увидишь, что оно может плодоносить. А до этого времени ты, мужчина, будешь не жить – существовать за счет животных инстинктов и ненавидеть растущее рядом дерево. Только когда оно зацветет, для тебя перевернется последняя страница Библии, которую ты так долго будешь изучать. И ты умрешь. Тогда разум заставит мертвую плоть носить себя на ее плечах. Тогда Разум назовет себя Человеком, и ты полюбишь собственное, усыпанное цветами, дерево… Но ты пришел ко мне. Переступи же порог моего дома.
Она сорвала с неба звезду, осветила ею короткий путь до порога. Тонкие синеватые лучики преданно зарывались в волосы, доверчиво касались бледноватого лица, пытались зажечь огоньки в зрачках. Огоньки лихорадочно вспыхивали и тут-же гасли, заливаемые прозрачной пеленой из слез. Но путь до порога оказался таким же легким, как и вся, пройденная до него, дорога, потому что Природа пока была на стороне входящего в этот дом. Потому что пока он был ее сыном.
Толстый ковер на полу неторопливо принялся высасывать холод из занемевших ступней. Через облапившие фарфор пальцы на скатерть выплескивались горячие толчки янтарного чая. Успевший пробраться внутрь холод недолго лихорадил размягченную живым теплом плоть. Удлиненное лицо взялось алым пламенем, в котором начали плавиться два круглых, темно – коричневых зрачка. Мирно журчавший на кровати огромный сибирский кот лениво пролился на пол и свернулся калачом подле ног хозяйки. Зеленый глаз будто нехотя стал следить за неспокойной штаниной ее собеседника.
Над столом зависла голубая радуга. Она не исчезала даже тогда, когда смыкались веки, уставшие держать длинные ресницы. Голубые струи разбегались по светлому трепету волос, по плечам, по мраморным рукам. Девушка словно утонула в облаках вуали. Неясным образом она колыхалась в призрачных волнах голубого тумана. Без внутренней дрожи невозможно было наблюдать за игрой бледно–розовых, ярко–красных, матово–жемчужных теней в глубине этих волн. Невозможно было не заметить даже в простеньком домашнем платье замыслов знаменитых кутюрье, каждой линией поспешивших подчеркнуть законченные формы маленького чуда природы. Но все кончилось еще там, в парке, когда кареглазая сорока обронила весть у подножия статуи. Когда он подобрал эту весть и положил в карман пальто, неудобной складкой застывшего сейчас на вешалке. Все кончилось тут, у порога этого дома, после первых слов короткого диалога. А когда с ее губ слетел последний тихий звук, звезда погасла, рдеющей каплей скатилась с ладони и провалилась под землю. Все кончилось за столом, когда он не узнал мягких линий фарфоровой чашки, неожиданно плеснувшей на пальцы горячим чаем. Все кончилось…
На какое-то мгновение на открытый лоб опустилась неясная тень. Сломав крутые дуги темных бровей, он перевел взгляд на стену. Равнодушно скользнув по разноцветным лицам актеров, задержался на затянутых в черное трико длинных ногах Бетси Роу, этой экстравагантной балерины, скрасившей немало дней в жизни непутевого, но гениального русского поэта. Выпятив нижнюю губу, он немного подергал правой щекой и беспокойно заскользил взглядом дальше, пока не наткнулся на почти квадратный кусок холста, свободно провисший под темной ликом иконой Спаса Нерукотворного. Но и он, эта уменьшенная в пять раз копия Христовой плащаницы, не принес успокоения своим грубым видом,  раньше призывавшим переодеться в рубище и искать Истину в зарослях крапивы и терновника. Кусок холста лишь напомнил о том, что комната, этот дом живут тихой, но твердой верой в непоколебимые жизненные устои. Но Вера – это Разум. Значит, здесь его призывали к благоразумию. Он снова подумал о том, что как же тогда быть с чувствами, которые постоянно напоминали о себе? Его плоть категорически отказывалась влезать в стальную шкуру робота. Превращаться в бездушное, набитое серой массой, существо, которое будет ходить там, где надо, есть то, что надо, одеваться во что нужно. И дышать тогда, когда надо. Тогда зачем он пришел сюда? Что ему здесь нужно? Можно было обойтись короткой встречей и после, когда каждое из действующих в затянувшемся спектакле лиц займет свое место, когда окончательно улягутся страсти и можно будет спойно выслушать упреки и обвинения в свой адрес. То есть, то, что он с тревогой ожидал сейчас, каждую минуту, каждую секунду.
- Этому холсту добрых две сотни лет. Ты постоянно заострял на нем внимание. Тебя что-нибудь заинтересовало?
Он пристально вгляделся в плоскую как доска, темную щеку Бога и увидел след от когда-то скатившейся по ней восковой капли. Икону недавно снимали. Может быть, просто для того, чтобы протереть. Резные края оливковых листьев блестели новой латунью. А след на щеке Бога остался...
- Нет. Чем может заинтересовать мешковина? Разве только тем, что добротно сработана.
Она сделала глотательное движение, бездумно пробежалась пальцами по фигурному воротничку платья, коснулась розовыми ногтями побледневшего лба и растерянно пошарила глазами по его густой, в тугих каштановых кольцах, шевелюре.
- Я не знаю, что буду делать после того, как за тобой захлопнется дверь. Я… Я, кажется, люблю тебя.
Некоторое время он продолжал изучать лицо Бога. Затем округлый, с ямочкой посередине, подбородок провис. То, что услышал, не было новостью, хотя она тщательно маскировала чувства. Но чтобы сама призналась в любви, на это он не надеялся. Слишком гордым был медальный профиль, слишком дерзким свет голубых глаз. Она могла превратиться в кошку. Могла стать юношей с ломким хриплым голосом, могла, как приготовившаяся к прыжку пантера, закрутиться в стальную спираль. Но слово "люблю" было запретным, как яблоко из райского сада. Пораженный тем, что она надкусила райский плод, он долго не мог шевельнуть ни одним мускулом. Вдруг почувствовал, как последние обременявшие сомнения, освобождают душу от тисков. Приступ смеха горячей волной окатил с ног до головы:
- Ты призывала жить разумом, прислушиваться к его голосу. Разве не чувство руководило сейчас тобой? Разве не оно покрыло твой лоб, щеки матовой бледностью?… Ты такое же животное, как и я. Твоим высоким словам грош цена.
- Но я животное разумное, - с усилием выдавила она из груди осевший голос. Пальцы принялись теребить лен волос. – Я… Я люблю только тебя. И моя любовь постоянна.
Откинувшись на спинку стула, он некоторое время разглядывал ее, превратившуюся в земное существо. Затем встал и заходил по комнате взад – вперед. Выгнувший дугой спину кот нервно фыркнул, прижал уши к затылку, принялся точить когти о грубую шерсть ковра. Часовая стрелка за стеклом настенного храма плотно улеглась на фигурную десятку, минутная отодвинула в сторону цифру двенадцать. Тревожный звон надолго завис посередине комнаты. Когда последний отзвук затерялся в волосах девушки, она опустила руку вниз, потрепала кота за шею. Едва слышно заурчав, тот прошел за шифоньер и улегся на коврик, прикрыв морду возбужденно подрагивающим хвостом. Сквозь старинный матерчатый абажюр тихо просачивался розовый свет, разливался по стенам, по мебели, по полу. По потолку. Розовели оттопыренные уши у Бельмондо, арбузными ломтями розовела громадная пасть у голодного тигра. Все вместе взятое, такое привычное до последнего времени, начинало раздражать. Снова он подумал о том, что не надо было приходить сюда. Не надо было переступать порог, снимать пальто, ботинки. Теперь, когда все стало на места, когда последние сомнения оставили душу в покое, он не мог находиться в этой комнате ни минуты. Досадливо подергав верхней губой, подошел к окну, отодвинул занавеску в сторону и посмотрел на улицу.
Синий воздух был насыщен серебряной пылью. Может, после долгой дороги месяц принялся отряхивать ее с себя, а может, просто пошел первый снег. Но каким странным он был. Невидимо сверкающим в бесконечном пространстве. Покрытые им корявые голые ветви словно были однобоко и торопливо измазаны лунным светом, а земля будто накрылась тонкой полиэтиленовой пленкой, которая рябила мелкими волнами, увенчанными крохотными призрачными смерчами, хотя ни одна ветвь, ни один засохший на смородиновых кустах лист не дрожал. Мертвая призрачная тишина. Ни звука, ни шороха, ни живого огонька. Из-за угла выглянула розовощекая собака. Длинные ноги бесшумно пронесли поджарое тело под окнами, Остановившись у невысокого забора, она обернулась, подмигнула карим глазом и растворилась, растаяла как призрак на болоте. По краю неба торопливо пробежала толпа людей. Многие из них были в трусах и майках, в ночных сорочках, в пижамах и шлепанцах на босу ногу. У одних кровоточили открытые раны, другие зажимали в кулаках стклянные патроны, набитые бесполезными таблетками нитроглицерина. Там, в бесконечности космоса, их поджидал неясный лохматый призрак. Зябко передернув плечами, он скосил глаза в другую сторону, в надежде за чернильными крышами рассмотреть родной дом, затерянный среди звеньев сплошной многоэтажной цепочки огней. Увидел, как другое косматое чудовище высыпает из мешка прямо во взметнувшийся над городом холодный электрический костер множество скрюченных, сморщенных, с болтающимися пуповиной и половыми органами детских телец. Как пропадают они в костре бесследно.
- Ты хочешь уйти?
Опустив занавеску, он провел ладонями по лицу, прошел к столу. Из кармана пальто нежиданно высунулся конец пера. И тут-же он услышал приглушенную стеной из слежавшегося самана сорочью трескотню. Сквозь занавески два карих зрачка заглянули в самую душу.
- Нет… Я хотел бы остаться здесь
Хриплый голос плохо слушался хозяина. По спине заструились ручейки пота. Язык превратился в большой, шершавый кусок резины. Он поднял чашку с чаем, крупными глотками осушил ее до дна.
- Да, я хотел бы остаться здесь, - переведя дыхание, повторил он. – Мне кажется, что ты тоже не хочешь, чтобы дверь за мной захлопнулась раньше.
Он снова попытался из глубины сознания вызвать голубой образ. Но перед ним сидела живая плоть. Плоть обладала яркими голубыми глазами, у нее были розовые щеки, красные губы и жемчужно-белые зубы. Все это купалось в пышных светлых волнах волос. Неясного образа больше не сущствовало. В бессильной ярости он вогнал ногти в ладони:
- Я не знаю, что хочу. Не знаю… Не понимаю, что происходит со мной. Мне страшно. Разве ты не видишь, что мне страшно? Зачем я здесь? Совершенно ничего не знаю и не понимаю. Может быть, ты объяснишь, что происходит?
- Да, - она встала, обвила его шею прохладными руками. – Тебя покидает настоящая любовь, которая привела сюда. И заполняет туман обмана. Ты поддался чувствам, а любовь должна быть разумна 
- Врешь! Все это нужно тебе. Любовь не может быть разумной, потому что она неуправляема.
- Тогда ничего не скажу. Тогда я буду молчать. Ты пришел ко мне…, - руки ее потеплели. Он почувствовал на щеке горячее дыхание. Упругие толчки губ никак не могли достучаться до закрытого на несколько замков желания. Она вынула сердце и положила ему на грудь. Оно затрепыхалось подбитой птицей. – Ты все поймешь потом. Но эта ночь моя-а…
Он захлебнулся в хлынувших снизу обжигающих волнах страсти. Крупная дрожь прокатилась по телу. Осатаневший Эрос вырвал меч у Марса и занес над готовыми лопнуть от дикого желания губами:
- Ты… Ты ведьма. Я боюсь тебя. Я…
Краем глаза успел заметить метнувшуюся из угла в угол по комнате злую тень. Краем уха услышал истерический смех за окном. Невольно повернул голову в ту сторону. Кто-то бесформенный сорвал с алычевого дерева розовую ленту света и через плечо швырнул ему под ноги. Холодной скользкой змеей она обвила их, напрягла стальные кольца длинного чешуйчатого тела. По комнате снова метнулась уродливая тень, притаилась за потемневшим от времени посудным шкафом.
- Эта ночь моя-а… Сейчас ты любишь меня и больше ничего не надо. Ты у меня здесь, - она взяла его руку, положила себе на живот. Затем потянула холодную от волнения ладонь вверх, на секунду задержала на груди и снова возвратила на живот. – Ты уйдешь, потому что прав. Пока Разум действительно бессилен перед чувствами. Мой разум тоже не смог подчинить их себе. А твои чувства такие яркие, ты весь такой… Я не смогу помешать. Но эта ночь моя-а…
Страх и внутренний протест заменили страсть на звериную похоть. Он почувствовал, как на рассеченных губах зашипела жадная кровь. Соленый ее привкус заставил налиться мускулы неуправляемой силой. Он сомкнул пальцы на слабых плечах девушки. Бессмысленный взгляд не задержался на бледном, укрытом трепетной тенью ресниц, лице. Остановился на длинной шее. Захотелось вцепиться зубами и напиться дымящейся крови. Огромным усилием воли он подавил это желание. Мучительный стон разодрал сжатые до боли челюсти:
- Я з-задуш-шу тебя-а.
- Не-ет. Потому что желание высказанное – есть мысль. А мысль может принадлежать только существу разумному. Я не боюсь тебя. Никогда не боялась. Я тебя люблю…
Светлые волосы заструились по его щекам, по шее, по плечам. Горячими комочками близкое дыхание скатывалось за шиворот. Он почувствовал, как подрагивающие длинные ногти принялись выковыривать из гнезд пуговицы на рубашке. Когда последняя из них нехотя оставила насиженное место, когда рубашка неторопливо сползла к ногам и накрыла розовую, скользкую, тут же потухшую змею, он расслабил шею, спокойно огляделся вокруг. Натянутые до предела нервы отходили с теньканьем, душу заполняло вязкое сладковатое месиво. За потемневшим от времени посудным шкафом с остервенением прогрызала нору под пол злобная тень. За окном сонное алычевое дерево снова вяло накидывало на себя розовую ленту света. Под абажюром стыдливо помаргивала маленькая лампочка. Кота на коврике не было. Из-под шифоньера торчал только пуховый кончик хвоста. Девушка попыталась слиться в единое целое. Но оставался еще один свидетель – розовый свет. Она взяла отяжелевшую его ладонь, на секунду задержала на своем животе и прижала к груди:
- Я люблю тебя. Там, в далеком будущем, ты поймешь все. До вершины горы, название которой Совершеннолетие, вам придется идти восемнадцать лет. Когда вы доберетесь до вершины, когда, как каждый из разумных существ на планете Земля, сотрете со лба пот и усталым взглядом окинете пройденное, оглянетесь на прошлое, вам откроется Истина. Ты поймешь свои ошибки, и, может быть, смысл Жизни, твой спутник всей плотью почувствует настоящую любовь, какую испытываю сейчас я, потому что у меня… Но твой спутник, который до вершины будет любить только тебя, уже признается в этом другому.
- Кто он?
- Не знаю. Может быть, это буду я, потому что хочу войти в тебя, как ты вошел в меня. Потому что до вершины Совершеннолетия дойду с твоим… С тобою уже нет. Дойду с продолджением твоего "я". Да, как и ты, я буду подниматься на гору. Только с другой стороны. А теперь я хочу войти в тебя. Хочу… хочу…
Огромным усилием воли он отстранил ее и тут же почувствовал, как тонет, растворяется в неясном голубом образе:
- Кто ты?
- Не знаю. Женщина. Жизнь.
- Я хочу выпить. У тебя есть домашнее вино. Дай мне.
- Делать вино – это серьезно. Но потреблять его должно быть забавным. Нам сейчас не до забав.
По его лбу покатились крупные капли холодного пота. Жажда высушила полость рта, в ногах появилась слабость.
- Я сойду с ума…
- Не-ет. Я хочу тебя. Хочу, хочу, хочу… Этот розовый свет… Хочу тебя-а-а…
Как близко до стены. И как далеко до стены. Какая у нее длинная рука с розовыми ногтями. Странно, складки простыни ломаются с хрустом. Кто их ломает? Почему так безжалостно? За окном пропитанная серебряной пылью синь. За окном… Везде пропитанная серебряной пылью ночь. Но-о-очь…
Фиолетовый вечер торопливо приготавливал постель падающей с неба одинокой старухе – ночи. Широкие крылья черной шали, в которую она зябко куталась, тенью обмахнули многоэтажные здания. В темноте лихорадочно зажелтели давно забывшие про нормальный сон плотные стаи окон. Но внизу продолжали бурлить электрические реки. Казалось, окна, машины, соседний двор с освещенными призрачным светом фонарей худосочными пирамидальными тополями, оторвались от земли, в пространстве поплыли к недалекой Луне, эскимосским бубном загородившей половину черного сентябрьского неба. Отправилась в путь и квартира на пятом этаже одного из домов. Сидевший за письменным столом мужчина почти физически ощутил невесомость. Стул начал плавно уплывать. Нахмурившись, он торопливо перевел тревожно блеснувшие темно-карие глаза на сбоку распустившийся розовым тюльпаном абажюр. Грузное тело вдавило недовольно скрипнувший стул в паркет. На высоком лбу выступила холодная испарина. Но розовый свет вернул в действительность. Плавающие перед носом разноцветные круги стали лопаться мыльными пузырями. Наконец, последний из них вспыхнул радугой и пропал, растворился в воздухе. Вздохнув, мужчина запустил обе руки в крупные кольца седых волос и откинулся назад. Ни на чем не останавливаясь, задумчивый взгляд заскользил по комнате. Со стены с тонким звоном скатилось десять золотых монет. Сделав круг по полу, каждая из них затихла у порога двери, ведущей в соседнюю комнату. Потолок шелушился приглушенной музыкой, за спиной пыталась пробиться сквозь розовые финские обои посудная грызня. Мужчина посмотрел на в беспорядке лежавшие перед ним бумаги. Между густыми черными бровями появилась недовольная складка. Множество связаных плюсами и минусами больших и малых цифр хотели соединить или разъединить свои судьбы. Но ни одна из них не желала оставаться в одиночестве. Каждая стремилась к знаменателю, пыталась устроиться повыгоднее. И… растеряв многое, что успела накопить, оставалась в одиночестве. Или бесследно растворялась в более сильном партнере, потому что после знака равенства не было ни плюсов, ни минусов. Были или одиночества, или покорность судьбе. Редко – редко ноль – знак абсолютного равенства. А может, знак абсолютного равнодушия…
Резким движением отодвинув деловые бумаги  к середине стола, мужчина поднялся и заходил по комнате взад-вперед. Потрескивали скрытые лаком бруски паркета, по стенам и потолку гонялись друг за другом размытые тени, негромко ляскало стекло в одном из книжных шкафов. В раскрытую створку окна глухой угрозой врывался давно притупившийся в сознании шум большого города. Убитый угарной вонью отработанного бензина, в ноздри пытался пролезть сырой сквозняк пока не близкого дождя, но близкой уже осени. Осень. О-осе-ень… В груди шевельнулось чувство беспокойства. Мужчина подошел к окну, втянул носом воздух. Вдруг понял, что лето кончилось, что в теплых пока воздушных волнах уже плавают первые льдины, от которых несет холодом. Скоро между ними запузырится крутая шуга, потом мороз примется ковать гладкий ледяной панцирь. Звонким пластом тот укроет остывающую землю на долгие месяцы. Чтобы пласт не ржавел, зима станет начищать его шершавыми метелями. Небо опустится на крыши домов, обдерет их жестокими снежными валами. День померкнет и все утонет в демонической круговерти. На душе стало пасмурно, нестойко. Передернув плечами, мужчина закрыл створку, потрогал батарею отопления. Она была холодной. За спиной огрызнулась на бесцеремонное с ней обращение дверь. На пороге стояла по прежнему поджарая кареглазая розовощекая собака. Продуманно скошенные вниз полы домашнего халата оставляли незакрытой длинную узкую полоску смуглого тела. Но гладкая кожа на украшенной ниткой настоящего жемчуга шее уже начала увядать. И волосы не вскипали мощными валами, хотя гребни были еще высоки.
- Ты ужинать думаешь?
Отсутствующим взглядом мужчина еще раз прошелся по высокой фигуре с ног до головы. На долю секунды задержался на проступающих сквозь наведенный в дневное безделье макияж, пока не слишком заметных, усталых морщинах под нижними веками, на успевшей затвердеть злой черточке возле верхней губы. Совсем недавно собака была верным другом. Сколько же лет прошло с тех пор? Пять? Десять? Уже девятнадцать!? Да, девятнадцать. Сегодня у дочери… Впрочем, первоначальная мысль была о другом, о кареглазой собаке. О-о, как она бегала, как ловила каждое слово, невысказанную мысль. Как преданно заглядывала в глаза. Тогда он быстро поднимался по затерянной в облаках иерархической лестнице. Иногда удавалось перепрыгнуть сразу несколько крутых ступеней. Она и сейчас преданная. Больше нажитому добру, четырехкомнатной квартире, чем ему, своему хозяину. А может, с самого начала преследовала цель – помогать накапливать, затем охранять накопленное. Он всю жизнь, с первой встречи, сравнивал ее с собакой. До сих пор не знал, почему именно данное сравнение пришло в голову. Часто называл вслух даже при знакомых. Правда, углы губ провисали под тяжестью добродушной улыбки. Теперь добродушия нет. Нет и привычного чувства тепла. Но нет и чувства холода…
Кончики пальцев взялись иголками от неожиданного определения давно, сотни лет назад, переставшего беспокоить собственного состояния. Оно вмещалось в одном слове. Пус-то-та-а…
- Почему ты молчишь? У тебя бледный вид.
По жилам прокатился ледяной шарик. Вот и голос показался чужим. Протяни руку, вместо дружеского плеча пус-то-та-а… Мысли перешли в галоп. Нет! Нет!!! Причина в другом. Необходимо искать ее в ином месте. Надо догнать стремительно убегающие остатки тепла. Откуда она, отбившаяся от табуна, заставляющая сжиматься сердце в комок, глупая мысль? Откуда, когда здесь совсем другое?
- Я устал.
Рукавом рубашки мужчина смахнул покатившиеся по щекам капли пота, улыбнулся одними глазами. Собака машинально пошарила рукой в кармане халата, переступила с ноги на ногу. Перед лицом задрожала прозрачная вуаль озабоченности. Он ухватился за едва различимую тончайшую паутину, как утопающий хватается за соломинку. Если она озабочена, значит, о равнодушии не может быть речи. Озабоченность – это чувство. Чувства не обманывают живую плоть. Будь плоть заключена в звериную шкуру, будь голой, беззащитной. Человеческой. Только Разум может лгать, потому что умеет рождать множество противоречивых мыслей, создавать образы. Фантазировать. Только он имеет на это право. Пользуется этим правом неограниченно, от жизни до смерти. Потому что и Жизнь, и Смерть в его руках.
- Я все-таки принесу тебе лекарство.
Мужчина прислонился к стене. Грубый ком ободрал горло. Конечно, причина в другом. Как он не догадался сразу? Собака решила, что выдохся, не достигнув намеченной обоими цели. Может, мечтала о ней одна, а он, уверенный в силах, только снисходительно усмехался? Как далеко это было. На дне укрытой седым туманом пропасти жарко горит совместно разведенный костер. Оттуда должно исходить тепло, потому что теплые потоки поднимаются вверх. Их нет. Не видно и пламени. Даже искры не долетают сюда, до затерявшейся в облаках тропинки, все время вьющейся по краю пропасти. Но еще есть силы. Неужели она не понимает, что может идти вперед? Неважно, какой толщины над головой слой облаков, неважно, что крутая, широкая когда-то, лестница превратилась в каменную узкую тропинку. Он дойдет. Обязательно достремится и увидит вершину. 
- Выпей.
Мужчина протянул руку. Благодарная улыбка оплавила концы затвердевших линий. Мышцы шеи расслабились. По прежнему лицо собаки было укрыто вуалью озабоченности. Незримые складки тончайшей паутины отблескивали новым серебром, делали глаза, нос, щеки немного холодными, чуть отчужденными. Эту мелочь можно уже отнести к утратившейся с годами эмоциональности, к постепенному увяданию красок. Зато, как много лет назад, мочки ушей притягивали взгляд розовой доверчивостью. Зато по прежнему были трепетны тонкие крылья носа.
- Что-то дочь запаздывает. Все давно готово, а ее…
Лекарство в недонесенной до рта мензурке вскипело мелкой рябью. Сердце мужчины гулко оборвалось вниз. Таяла на глазах, растворялась бесследно вуаль, обнажая матово блестевшее, без единой живой тени, восковое лицо…
Часовая стрелка добралась до середины долгого пути между двумя черными цифрами. Минутная столкнула на обочину ненужную ей золотую монетку. Собака испарилась, превратилась в невидимое облако, пролившееся тонким запахом духов. Не-ет. Это была уже не собака. Восковая кукла равнодушно выхватила из рук мензурку с невыпитым лекарством. Это она за дверью мелко постукивала по полу длинными конечностями. Так и не заметила в нем резкой перемены. Пока душа сжималась от холода, поблескивала восковыми глазами мимо. Мужчина потянулся рукой к щеке. Почему рука скрипит? И почему такая гладкая холодная кожа?..
Из-за двери раздалась раздраженная сорочья трескотня. Только теперь вместо быстрых чеканных слов из гортани сороки вылетала твердая шелуха. Мужчина с трудом расшифровал услышанное. Длиннохвостая прогонял развалившегося в кресле кота. А может, это от того, что в ушных раковинах застряли вязкие пробки. Сорока не могла изменить голос так быстро. Впрочем, она уже не сорока. Она… Как холодно. Пальцы на ногах примерзли друг к другу. Какой холодный латунный паркет. Какой он звонкий. Сто лет назад со стены на него просыпались десять золотых монет. Через пятьдесят лет скатилась еще одна. Пройдет несколько десятков лет, и по латуни должны запрыгать одиннадцать золотых кружочков. Разве одиннадцать?… Да, новый десяток начинается именно с этой цифры. Ти-нь-нь-нь... Ти-нь-нь-нь... Целая вечность. А если всего один миг? Но кто его так растянул?… Мужчина пошевелил гладкими пальцами. По окну струились потоки яркого желтого света. Луна заняла половину присыпаного мелкими кусочками льда черного неба. Там, среди ощетинившегося синими иглами крошева, неприкаянно кувыркалась мертвая, когда-то такая теплая, обледеневшая кареглазая звезда. Растворился в вечности и ослепительный хвост космического скитальца "шакуна вимана". Призрачно. Нестойко. Хо-д-д-длод-но. Пусто в черепе. Пусто возле сердца. Ни каменных глыб, ни скальных обломков. Ни пирамиды Хепса, ни огрызков Вавилонской башни. Пус-то-та-а…Рукой он с трудом сдернул с места плотную штору. Надломленным суком рука упала вдоль бедра. Кособочились набитые бесполезными книгами книжные шкафы, белела небрежно наброшенная на одинокое ночное пристанище простыня, возле рабочего стола корячился утративший благородную осанку стул. Вся комната утонула в розовом. Что-то он напоминал, этот розовый свет. О чем-то говорили и пляшущие по стенам, по потолку злобные тени. Пытался привлечь внимание прибитый над ночным одиночеством кусок грубого холста. Откуда он здесь? Или его уже нет?.. Впрочем, теперь все равно. По гулкой груди вместо души перекатывался кусок грязного льда….
Из глубины космоса прилетел мелодичный зевок разбуженного кем-то электрического звонка. Мужчина попытался оторваться от стены. Усилие ни к чему не привело. Коротко встряхнулись густо присыпанные снегом волосы. За дверью послышался мягкий перестук – кукла торопилась в прихожую. Кто может придти сюда, в стылую бесконечность Времени и Пространства? Кому понадобилось заглянуть в затерянную на краю Вселенной неживую обитель с двумя равнодушными друг к другу, к окружающему, подобиями восковых фигур из разворованного музея мадам Тюссо? Неужели существует связь с давно забытым земным теплом? Столько заполненных терзавшими Разум никчемными желаниями эпох осталось позади! Как он мог пройти по бесконечным, утонувшим в звездной пыли, дорогам Вселенной великое расстояние до их обители?..
Мозг устал задавать вопросы самому себе, потому что на них не было ответа. Но вопросы сумели раздуть крохотный уголек не успевшей дотлеть надежды – единственного, что осталось живого из чувств во всем теле. Мужчина напрягся, оторвался от стены, и, оставив кусок плеча, протащился к дивану. Хрустнули сломанные непослушной тяжестью пружины, жалобно застонала высокая спинка. Все стихло. Только из прихожей продолжала доноситься сорочья трескотня. Может, это приглушенное временем тарахтение мопеда, на котором гонял в детстве, и который кучей лома ржавел в сарае за многие световые годы отсюда? Как далеко это было! Господи, как далеко! Это было там, на обласканной солнцем Земле, среди не знающих гильотин садов, среди неистоптанных чужой ногой лугов, среди невысоких, живших одним племенем, добрых домов с короткими, измазанными сажей, кирпичными трубами над заломленными набок крышами. Зимой маленькие карлики курили дрова, запасы которых громоздились под нестойкими навесами. Притопывая валенками, прихлопывая рукавицами, из-под овечьих полушубков выпускали густые клубы пара, смеялись крепкозубым, задорным, краснощеким смехом. Летом, развалившись на берегу озорной речушки, щурились на солнце удивленными, лукавыми, радостно растерянными, подслеповатыми, другими, открытыми настеж, чистыми окнами. Там, на теплой планете Земля, была Жизнь. На другом конце земного шара, до которого добирался на мопеде, жило тоненькое ситцевое деревце. Первое люблю. Любовь. Люббила… Какое незнакомое, тугое, емкое слово. Оно похоже на грудь перешагнувшей порог совершеннолетия девушки. Перешагнувшей порог… Перешагнуть порог… Неясный голубой образ… Далекая многоэтажная сплошная стена огней, под которой умирает убитый скоростью человеческий крик. Обломок женского голоса, осколок мужского проклятья… Господи!!! Чей обломок, чьи осколки?… Почему все утонуло в розовом свете? Цвет растворенной в воде крови. Вода – Жизнь. Но вода и ничто. Просто вода. А кровь – Жизнь. Но кровь… Господи!!!
- Папа! Ты что, не слышишиь? Все уже готово.
Мужчина с трудом развернул глазные яблоки в сторону двери. Свободно болтавшаяся над розовыми бананами розовая разлетайка остановилась посреди комнаты. Из широкого воротника поднималась длинная, укрытая светлыми кольцами волос, загорелая шея. Искривленные радостной улыбкой красные губы обнажили ровную поверхность полированной кости. По детски округлый подбородок, розовые щеки и… Мужчина медленно опустил набитые песком тяжелые веки. Сон… Со-о-н-н… Нет. Это не сон. Посреди комнаты, кажется, стояло переодетое ситцевое деревце. Оно сделало еще шаг, протянуло ветвь к обломку плеча. От укрывших рану листочков исходило живое тепло. Рана быстро заживала. По жилам тягуче заструилась ледяная кровь. Это уже не сон. Хрупкое создание было наполнено земным теплом, излучало земной свет. Оно пришло оттуда, с оставленной много тысяч лет назад, планеты Земля. Из памяти. Как ему удалось перешагнуть порог Времени?…
- Папа, что с тобой? Ты не заболел? Мама…
Мириады омертвевших клеток уцепились за брошенный из прошлого спасательный круг. Мужчина почувствовал, что примерзшая к телу рубашка становится мокрой. Неприкаянно болтающийся по груди комок грязного льда растаял, превратился в облако горячего пара. Оно начало распирать изнутри стены грудной клетки. Ребра с треском расправлялись. Душа занимала привычное место. Он почти физически ощутил, какая она грязная. Вместе с земным теплом хрупкое создание вернуло забытую на одном из привалов на дороге Жизни Совесть. Она напомнила резкими выстрелами в оживающее сердце. Толпа мешавших карьере сослуживцев с укоризненным выражением на лицах обходила плачущего над растоптанной девичьей честью маленького кареглазого мальчика. Откуда он? Кто этот мальчик? Почему плачет? Неужели это его?…
Голубые глаза, огромные голубые глаза когда-то путавшегося под ногами существа. Они просили о любви. Вымаливали ее как подаяние. Разве сейчас они не просят о том же? Разве… Каким радостным и в то же время пустым был взгляд. Любовь. Люб-бовь…
- Я дала лекарство, он не стал его пить.
Бесцветный голос заставил дыхание прерваться. Она была в соседней комнате, эта восковая кукла. Почему вызывает неприязнь? Кто превратил ее, миг назад животрепещущую, в манекен, отбросил такую близкую на великое без меры расстояние – рав-но-ду-шие? Жарко. Ду-ш-ш-ш-но…Рука непроизвольно потянулась к воротничку. Он оказался расстегнутым. Кончики пальцев снова взялись иголками. Тогда мужчина откинул голову назад и широко распахнул глаза. Комната была затоплена розовым светом. Через края абажюра продолжали выплескиваться розовые волны. Тяжелые шторы сдвинулись с места и в окно с ногами влезла луна. Чуть сбоку розовела неясная фигурка. Шершавым языком облизав губы, мужчина с пристальным вниманием вгляделся в нее. Фигурка переступила с ноги на ногу, немного отошла в сторону. Голова оказалась в самом центре лунного бубна. Желтые потоки света образовали призрачный нимб. Светлые волосы укрыли плечи, перекинулись на грудь. На красных губах продолжала играть радостная, немного удивленная улыбка. Капризный голос расколол пополам жемчужно-белую кость:
- Папа, ну хватит. Стол уже накрыт.
Ажурной вуалью опутавшие розовое лицо длинные ресницы нетерпеливо приподнялись. И вдруг над головой, над плечами, вспыхнуло голубое сияние. Фигурка растворилась в нем, закачалась трепетным облачком дыма. Мужчина вздрогнул. Глухой стон вспугнул угнездившуюся на лице отрешенность. Он потянулся к плавающему в розовом неясному голубому образу. Он выбросил руки вперед:
- Я люблю тебя. Я…
Смех осыпал его с ног до головы звонким серебряным дождем. По стенам, по потолку заметались неясные тени. Они корчились в приступах злорадного хохота. Дико заржала слетевшая с петель дверь.
- Ты!!! Ты любишь меня!? Папа, это прекрасный подарок ко дню рождения. Но ты  с ума сошел. Мама…
На пороге мелко вздрагивала восковая кукла. Ни одна черточка не оживила матово блестевшего лица. Оно по прежнему отражало плоть без души.
- Ты не замечал дочь всю жизнь. Ты забыл про нее, как только она родилась. Мне пришлось отдать все живые соки, чтобы из крохотного комочка она превратилась в голубоглазое торжество юности. Разве дочь похожа на тебя?
Мужчина стряхнул гору пресных лепешек, вскочил на ноги и потянулся руками к образу. Долгожданное чувство любви затопило до самого подбородка, налило мускулы силой. Образ таял под пальцами, растворялся дымом над аналоем. Тогда он повернулся к кукле. Ярость перекосила рот:
- Но и на тебя, на кареглазую собаку… Не-ет, на восковую куклу, на манекен, она не была похожей. Ты увела ее от меня. Ты увела и меня от нее. Ты… пус-то-та-а-…А я, видишь, дышу, дрожу от волнения. Я люблю.
Равнодушно махнув рукой, кукла застучала конечностями в глубь другой комнаты. Оттуда донесся вежливый молодой голос, прерываемый сухим стуком зачерствевших лепешек. Мужчина перевел дыхание. Глаза лихорадочно забегали по комнате. Образ чуть покачивался на прежнем месте. Луна уже не окатывала его с ног до головы желтым светом. Она улетела в пространство. Новая волна любви заполнила тело, просочилась сквозь бледную кожу. Он увидел журчащий вокруг шеи золотой ручей. Светлые локоны обвивали грудь, губы едва прикрывали жемчужный за ними мазок. Все тонуло в призрачно голубом мерцающем мареве. Мираж!? Ми—ира-аж-ж… Жажда забила рот сухим песком. Как далеко до ручейка. Как до него близко. Он сделал шаг и снова поймал руками воздух:
- Я люблю тебя. Я… Я не могу без тебя.
С розового лица медленно и тихо слетела радость. На ресницы присела легкая озабоченность. Даже от этого прикосновения они опустились вниз. Лунный бубен за окном зацепился за вершину высокой горы и раскололся пополам. Одна половина скатилась по крутому склону, застряла в кроне пирамидального тополя, на вторую, упавшую на камни, набросилась туча мышей. Когда последняя ярко-желтая крошка была проглочена, все утонуло в розовом свете. Рука мужчины нащупала теплое плечо девушки. Оно не было податливым. Не было и доверчивым. Оно было просто теплым.
- Я люблю тебя.
Голубые глаза распахнулись. Фигурка не растворилась, не превратилась в призрачную струйку дыма. Неясного голубого образа больше не существовало. Перед мужчиной стояла его дочь.
- Я знаю, папа. Но я пришла не одна…
На покрытый лаком пол с абажюра осыпались розовые лепестки. Скоро от пышного цветка остался один металлический стержень. Разве смысл жизни в стальном стержне? Может, он в неспешно расползавшейся по груди боли? Какая она сладкая, эта боль. И какая невыносимо мучительная. Или это опять сон? Сон… Со-он-н-н…
Нет. Это уже не со-он-н-н…
- Прости.

 

+1
0
-1

Комментарии

Аватар пользователя Захарович

Поддержка - это маленький шаг вверх.
Автор.

+1
0
-1