Хочу, чтобы ты стал историком

Письмо пришло в мой день рождения. В самый значимый день рождения: мне исполнилось восемнадцать, я заканчивал школу и впереди ждала взрослая жизнь. Настоящая жизнь. Поздравлялок насыпалось много: друзей и родственников у меня предостаточно. Это письмо было длинным, я решил оставить его на завтра. Сегодня мне некогда: в качестве отмечания эпохальной даты решили с друзьями пойти в поход по экотропе, поставить палатки и встретить мой первый взрослый рассвет над затерянным в лесах озером. Но адрес отправителя и его аватарка мне ничего не говорили, а первая строка письма, вернее, обращение адресанта ко мне повергло меня в недоумение: «С днюхой, Санёк!» И словом «днюха» давно никто не пользуется, и Саньком меня не зовут. Дед звал, вернее, прадед, но он умер лет двенадцать назад или тринадцать. С запоминанием дат у меня беда. Кому они нужны, эти даты?

Я стал читать. Оказалось, письмо от прадеда. Того самого, умершего. В детстве я звал его: деда Саня, мы были тезками.

С днюхой, Санёк! Вот тебе и восемнадцать. Жаль, увидеться не придется. Какой там у вас год? 2113. А у меня — 2100. И вряд ли наступит следующий. Для меня не наступит. Ну да что я тебе рассказываю, сам знаешь: там в сто тринадцатом я давно умер. Но вот волшебник-глобалнет позволяет отсрочить отправку письма на любой срок, даже на тринадцать лет. Этим я и воспользовался. И не только чтоб поздравить тебя, Санёк. Я хочу рассказать тебе историю. Не чью-то историю, даже не свою. А нашу общую Историю — пожалуй, с большой буквы будет правильно. Ту Историю, которой больше нет, которая стала не нужна в нашем прекрасном мире. Ею никто не интересуется, и почти никто не занимается. История как наука исчезла. Никому неинтересна та череда безумств: грабежей, кризисов, войн, мирных договоров, ведущих к новым войнам, которую мы на протяжении сотен лет считали своей Историей. Однажды явились э̀вари, и История закончилась.

Возможно, вы и э̀вари уже забыли. Человечество быстро учится забывать. Я расскажу тебе о них.

Они пришли в двадцать пятом, когда шла война, которую в учебниках истории, пока они еще существовали, называли Последней. Кто и с кем воевал, тебе неважно. Никому уже не важно. Пожалуй, все воевали со всеми: вчерашние верные союзники сегодня кидались ракетами, заклятые враги объединялись, чтобы уже через пару месяцев, подружив против кого-то, вновь рассориться и, обвинив друг друга в предательстве, геноциде, использовании запрещенных методов войны (список длинный, выбирай любой пункт), вступить в едва притушенный конфликт.

Были еще мирники — те, кто не хотел воевать ни с кем и ни за кого: жители разрушенных городов, подавшиеся в леса, примкнувшие к ним дезертиры со всех воюющих сторон, прятавшиеся от мобилизаций мужики. Они создавали хорошо укрепленные общины, не вмешивались в боевые действия и не пускали к себе чужих. Я вырос в такой общине. Отец сгинул на войне, мать настиг шальной снаряд, и меня, и еще три сотни таких же сирот подобрали мирники. Главное, чему учили нас, детей — убивать. Называлось это самозащитой.

Момент, когда среди людей оказались эвари, все пропустили. Они не прилетели из космоса, их заметили бы станции слежения. Были ли они инопланетянами или жителями неких параллельных миров, никто так и не понял: гипотез было много, стройной теории ни одной. А сами они ничего не объяснили. Просто оказались здесь —вылезли из межмирных щелей прямо на наши улицы.

Эвари пришли, и война закончилась, затухла сама собой. По началу, никто даже не осознал, что между нами ходят чужие. Конечно, странно выглядели особы в белом, бродящие по пристрелянному плацдарму, с улыбкой присаживавшиеся рядом с пушками или выходящие из раскуроченных зданий. Какое-то нашествие дураков или клоунов. Потом, осознав, что это не люди, хотя и выглядели они совсем как мы, явление эвари приняли за вторжение. Но к моменту осознания этого факта, воевать человечеству вовсе расхотелось. Ну вторжение и вторжение, подумаешь. И даже очень хорошо, они ведь такие милые, такие красивые.

Тогда человечество думало, что они — наши спасители. Правильнее сказать: спасатели. Как на пляже специальный человек вытаскивает тонущего из бурной пучины. Находясь рядом с эвари, человек начисто утрачивал агрессивность. Эвари будто транслировали в мир милоту, вызывали в людях чувство восторга, стремление любить и оберегать этих... Ты знаешь, Санёк, мы даже не придумали какого-то слова для их обозначения. Ни «инопланетянин», ни «гуманоид» как-то не подходили. Эвари, просто эвари. У них даже имен не было, люди сами придумывали им имена. Как кошкам. Да, пожалуй, больше всего эвари были похожи на котят. Подобные чувства вызывают у нас именно котята: пушистые няши — увидел на улице, возьми в ладони, сунь за пазуху, унеси домой. Почему? Потому что так правильно. И да, они были красивы. Высокие стройные тела, гибкие, движущиеся в каком-то танцующем ритме, светлые волосы, тонкие лица, сияющие улыбки, бирюзовые, изумрудные или сиреневые озера глаз, полных любви. Той самой, что только одна и нужна нам, людям. Помнишь эту древнюю песенку: «All you need is love...»?

Кто-то счел их эльфами. Некоторые всерьез решили, что к людям вернулись Валар, бессмертные властители Арды. Мы читали с тобой «Сильмариллион». Тебе было всего пять, но ты наизусть шпарил все эти династии.

Сначала человечество влюбилось в эвари, потом любви стало слишком много, и мы начали изливать ее друг на друга. Какие уж тут войны?! Сгребли все гремящее смертоносное барахло в кучу и сожгли. Утрирую, конечно. Но в принципе, так и было. Высвобожденную энергию и ресурсы человечество использовало очень продуктивно: такого взлета науки и искусств не знал даже Ренессанс. Ну да ты в курсе. Вот у вас в школе какие уроки самые популярные? Писательство, живопись со скульптурой, балет. Ну физические основы вселенной, само собой, и инженерия. Все увлечены творчеством. Создавать, открывать, строить! Лозунг ваших дедо̀в стал для вас насущной потребностью.

Потом, много позже, я стал считать, что эвари явились вовсе не спасть нас от самих себя. Они сам бежали откуда-то, из своего неизвестного нам мира. Убежали и спрятались. От каких опасностей, бог весть. Но так я стал думать, когда они ушли, то есть спустя полвека. А тогда в конце двадцатых человечество наивно полагало, что эвари с нами навсегда.

Вот теперь немного о себе. Молодом и глупом. О моем восемнадцатилетии. В восемнадцать я убил эвари.

Мирники, не покидавшие своих убежищ, с эвари не контактировали. Те не появлялись в лесной глуши, им были нужны люди, а не чащобы. Но информация доходила, и мирники стали готовится к отражению вторжения. Они готовили нас, подрощенаных волчат.

— Ты выйдешь в мир и убьешь. Убьешь первого попавшегося эвари. Убьешь столько, сколько успеешь. Потом тебя схватят. Они посадят тебя в тюрьму. Там ты будешь вербовать сторонников, будешь учить убивать чужаков. Они выйдут и начнут уничтожать эту заразу. Мы, мирники, очистим мир, — говорил мой наставник.

И я верил. Если другого способа нет, если человечество добровольно сдалось, если нами управляют какие-то пришельцы, значит, путь один — убивать оккупантов по одному.

В свой день рождения я покинул общину. Добрался до проселка, к деревне вышел пешком, там меня подкинул до ближайшего города какой-то парень с мотоциклом.

Я не был в городах лет десять. Когда солдат вытащил меня, воющего от ужаса пацана, из-под развалин детдома, город был сплошным кладбищем – обломками зубов торчали разбитые дома, по улицам тянулась серая вонючая гарь, и повсюду трупы: людей, собак, искореженных и сгоревших машин. А теперь? Разноцветные дома, деревья, девушки в легких платьях катят на великах и самокатах, детвора щебечет вокруг лазанок и качелей.

Конечно, все вокруг было совсем не таким, как нынче. Наш город здорово изменился за прошедшие десятилетия. Еще не петляли сквозь рощицы криптомерий подвижные тротуары, не появился утопающий в зарослях сирени кампус Космологического Университета, и до постройки башни нашей Академии было еще ой как далеко. Но главное, это был мирный город.

И люди улыбались друг другу. Деревья приветственно махали ветвями, радуясь ветру. Солнце не просто торчало посреди бездумной синевы неба, оно посылало улыбку земле. Все улыбались, кроме меня. Я торопился исполнить свой долг — убить своего первого эвари.

Вот он. Или она? Я не умел различать их. Нас учили по картинкам, на них все эвари были одинаковыми. Честно говоря, мирников, не интересовало, был ли у эвари пол. Какая разница какого пола объект уничтожения. Эвари шел впереди меня, свернул во двор. Там у глухой стены нас не могли увидеть. Я вытащил нож, нагнал эвари и, схватив за волосы, одним движением перерезал ему горло. Мирники не знали внутреннего строения эвари, поэтому было решено, что рассечь поглубже шею, а лучше и вовсе отделить голову — самый надежный способ убийства.

Прости меня, Санёк. Я не должен рассказывать тебе такие гадости, да еще в твой день рождения. Но больше у меня не будет возможности поговорить с тобой. А я хочу, чтоб моя мысль стала для тебя ясна. В нашем, теперь уже в вашем, мире нет жестокости. И представить себе, как это убивать живого человека, ну пусть не человека, но живого, ты вряд ли сможешь. Но я рассказываю. Я был осколком старого мира, оружием, орудием смерти. Ушедшая эпоха отражалась во мне, как динозавр в карманном зеркальце.

Эвари умер. Он упал к моим ногам, тело его стало оседать. Не прошло и пары минут, как передо мной растеклась лужа. Обычная лужа. Ни тела, ни одежды, только вода.

Это, кстати, было причиной того, что никто за пятьдесят лет совместного обитания на планете так и не узнал, кто же такие эвари, и как они устроены. Поначалу их пытались изучать, ловили, тащили в лаборатории... Эвари умирали с готовностью, достаточно было ткнуть скальпелем, даже просто запереть на пару дней в закрытом боксе. Умирали и растекались. Обычная вода с пригоршней обычных же элементов: кальций, магний, то что можно найти в любой бутылке минералки.

Ошарашенно я смотрел, как ветерок гонит легкую рябь по поверхности лужи. И странное чувство ворочалось у меня в груди. Чувство потери. Как жаль, что я не увидел его лица, как жаль, что не услышал его голоса. Вдруг за моей спиной кто-то вздохнул.

— Ты убил моего эвари. Бедный мальчик.

Я обернулся. За мной стояла женщина лет пятидесяти, невысокая и плотная — круглые плечи, перечеркнутые лямочками пестрого сарафана, холщовая сумка в руке, грустный взгляд. Она видела. Я не хотел пугать ее, поэтому бросил зажатый в кулаке нож на землю:

— Вызовите полицию.

Она покачала головой:

— Они не приедут. Да и некому ехать. Уже два месяца у нас нет полиции.

Она подошла и, взяв меня за руку, повторила:

— Бедный мальчик.

Она жалела меня, убийцу.

— Тебе, наверно, некуда идти? Пойдем ко мне, — голос женщины был теплым, теплой была ее ладонь, легко сжимавшая мои пальцы.

И я почувствовал себя ребенком, которого за руку ведет мама. Куда? Неважно. В школу... домой... в кино... Она ведет меня в счастье.

— А он? Как его звали?

— Я зову его Космос. У небо абсолютно бездонные глаза, — она улыбнулась, — не переживай, он вернется.

Я остался жить у Лидии в ее маленькой двухкомнатной квартирке. Эвари вернулся через три дня.

— Привет, — сказал он, возникнув в дверном проеме теперь уже моей комнаты.

— Здравствуй, Космос! — меня переполняла радость от того, что вот он, живой, стоит передо мной, и я вижу его, и мы теперь уже не расстанемся ни за что.

Некоторые считали, что эвари были разумными растениями. Такой иномирской бамбуковый лес, где каждый побег – часть единой экосистемы. Поэтому они возвращались. Пока жив «лес», жив и каждый эвари. Они и питались вроде бы только водой и светом или теплом, не знаю, Космос по крайней мере ничего в доме не ел, только пил воду или жиденький чай, едва подкрашенный заваркой кипяток.

Так они и жили с нами. Миллионы пришельцев неизвестно откуда. Миллионы «котят», напрочь отбивших у людей агрессивность, жестокость, поднявших человеческую эмпатию на запредельную высоту, развязавших нам руки и мозги для созидания. Не подарив нам ни одного технического новшества, не отрыв для нас никаких научных горизонтов, они заставили человечество шагнуть в новую эру: освоить Океан, построить космозаводы, добраться, наконец, до Марса. И все это за пятьдесят лет, срок с точки зрения Истории, никакой.

Вот, опять я повторяю это слово: История. Тысячелетняя череда ложных договоренностей, предательств или непримиримости — невозможности договориться хоть как-то. Теперь нам не понять: как это невозможно договориться? Мы научились терпеливо выслушивать друг друга и уважать чужое мнение. На любом уровне. Помнишь, Санёк, как мы с тобой строили монолёт? Вряд ли. Это для меня прошла всего пара месяцев, а для тебя — длинная жизнь взрослеющего подростка, полная важных свершений. Наверняка, ты забыл. Ничего, что я напомню?

Твоя мама, когда застукала нас на заднем дворе, нахмурилась. Говорит мне с упреком:

— Дед, ты в курсе, что детям запрещено пользоваться монолётами до двенадцати лет? Ничего, что Сашке только пять?

Я покивал, в курсе, мол. Поэтому мы его и строим, модели для двенадцатилетних голенастых пацанов пятилетнему карапузу никак не подойдут. Говорю ей:

— А мы тишком да невысо̀конько. Никто не засечет.

 А ты, маленький, в ярко-оранжевом аэрокостюмчике, с ионной горелкой в руке, серьезно так отвечаешь ей:

— Мамочка, я теорию по монолётам знаю от «А» до «Z», а деда Саня — ведущий конструктор. По-твоему, мы можем какую-нибудь муть голубую собрать?

Это ты за мной повторял: «Муть голубая».

И продолжаешь, развернув перед матерью чертежи:

— Вот, сама посмотри. Если хоть одну ошибку найдешь, мы бросим, и я не полечу.

Она глянула, инженер, все-таки, разбирается, даже пересчитала что-то и согласилась: стройте. Страшно боялась за тебя: как ты один, без инструктора, первый раз взлетишь. Боялась увидеть, как закувыркаешься Икаром в небе, рухнешь, корежа свое детское тельце. Но согласилась. Потому что уважала твое мнение. Потому что доверяла мне.

Доверять, уважать, быть терпимым — вот, что дали нам эвари, отключив в наших головах ксенофобию и агрессивность.

Однажды они ушли. Так же внезапно, как появились. Канули в те межмирные щели, откуда вышли к нам полвека назад. Не собрав чемоданы, не предупредив, не присев на дорожку. Просто исчезли. Все и одновременно. Человечество было в шоке. Оно рыдало. «Котята» нас бросили. Мы остались одни. Знаешь, чего мы боялись? Что теперь, без эвари, все вернется обратно, и мы опять станем теми же людьми: жестокими, коварными, жадными. Но нет. Эвари оставили нам свой дух. Как видишь, мы не изменились. Или правильнее сказать: не деградировали?

Пока.

Но гарантий никаких нет.

Поэтому я прошу тебя стать историком.

Объясню: кто это. Я столкнулся с ними случайно. Оказывается, существует что-то вроде тайного общества, члены его заняты изучением Истории. Да-да, той самой череды убийств и обманов, которая в наш благословенный век никому не интересна. Отправляйся в Санкт-Петербург. Там есть так называемый Центральный архив. Адреса я не помню, где-то на Дальневосточном проспекте рядом с Петровской церковью. Ты найдешь. Здание законсервировано. Но если его обойти, увидишь маленькую железную дверь. Позвони и к тебе выйдет человек, Главный Архивариус. Он и живет в архиве. Зовут его Иван Владимирович. Он глава этого ордена историков. Скажешь, что ты от меня.

Пожалуйста, Санёк, стань одним из них. Изучи как следует эту подлую тварь, Историю. Те, кто застал «исторические» времена скоро вымрут окончательно, и земляне полностью забудут свое страшное прошлое. И однажды в человеческих мозгах или генах очнется атавизм ксенофобии и агрессивности, и люди, не понимая, как бороться с этим внутренним врагом, превратятся в жестоких убийц. Не хочется верить, но такое может случиться.  Если История вновь начнет пухнуть раковой опухолью, съедая наш мир, только те, кто близко знаком с ней, смогут остановить ее. Только историки способны пресечь Историю.

Мой день рождения приятели праздновали без меня. Я извинился и не пошел с ними по экотропе, было более важное дело. Уже через час пневмоэкспресс мчал меня в Петербург, а я, открыв навигатор, искал Центральный архив.