Второй

— Ты помнишь, как второго зовут?
— М-м…
— И я не помню. Помню первого — и несколько имён следующих.
Но кто из них был второй… нет. И так во всём мире.
Все в мире помнят первого, даже сейчас, хотя столько лет прошло!
Представь, как обидно второму?
Я даже не могу представить обиды сильней…

 

[08_Вторая]

Был гул, нарастающий шум, а потом Аду окатило огнями, как когда стоишь на краю платформы, и из складки воздуха вырывается, проскальзывая по веществу станции, многослойный поезд.

Запуск? Запуск уже случился? Она… там?..

Там же не должно быть запахов.

Облило жаром, Ада распахнула глаза, думая, что увидит темноту и закопчённые стёкла. Но жар схлынул так же быстро, как и пришёл, огни погасли, гул стих. Поезд — если он был — остановился и открыл двери. Впереди, далеко-далеко, расстилалось серебряное поле, и небо тоже было серебряным полем, в котором зажигались и гасли крупные вихри. Ада стояла в траве босиком, гель-костюм куда-то исчез, между пальцами застряли травинки, и ногам было холодно и щекотно от росы. Пахло черёмухой. Ада сделала шаг, и трава сменилась чем-то рассыпчатым, уменьшилась сила тяжести, тело слушалось очень чутко, жесты стали точней, ощущения — острее. Ещё один шаг, и вихри вверху рассыпались, раскачанные гироскопом, зажглись и вспыхнули сиреневым, серебряным, алым. На горизонте распахнулся свет, зажужжали сканирующие зонды. Ада зашагала к свету, не торопясь, и ладони защекотало и укололо, словно в ранку попал апельсиновый сок.

Это не было похоже на тренажёр в Центре. Не походило на симуляцию Сашиной экспедиции, не вязалось с его рассказами. Саша бы не поверил. Его небо было чёрным. Её — сверкало.

 

[01_Взяли]

Клубничное мороженое пересластили, оно отдавало острым химозным вкусом, как из базового автомата с лёгкой синтетикой. Молочный коктейль им тоже не понравился: ряженка, как сказал Саша, а не коктейль. Когда Ада вскрывала стакан, слиплась плёнка, а в Сашиной порции из-за сбившегося нагрева вспучилась верхушка.

— Жалко, что при таком виде здесь такая таксебешная кухня, — зевнула Ада.

— Это да. Но вид-то никто не отменял.

Они выбрались в сад, перешагнув через низкий подоконник. Саша отвёл ветви черёмухи, чтобы не поцарапаться, сорвал лист, растёр в пальцах. Вокруг поплыл тонкий, терпкий запах. Небо было свободно и спокойно: тучи разогнали, изменений давления на этой неделе не планировали даже в резервных полосах, и впереди сияли только звёзды. Среди крыш и крон Ада нашла глазами здание Центра.

— Честно говоря, я раньше думала, что это какая-нибудь стеклянная громадина. Со шпилем, с сотней этажей, что-то вроде МГУ. А оказалось…

Саша кивнул. Он тоже удивился, когда они приехали писать заявления на отбор: вытянутое пятиэтажное здание, только купольные модули отсвечивали мягким спектральным гало и террасы выпирали, как эполеты. И ещё сады. Открытые и закрытые сады были почти везде: сезонные, круглогодичные, круглосуточные, вечерние. Но в здании Центра их скопилось так много, что издалека он казался цветущим холмом, только слишком правильной формы. Он и отсюда казался холмом среди города.

— Давай ещё по мороженке? Может, с голубикой будет вкуснее.

— Ну мы сегодня и прожигаем время! — усмехнулась Ада. — По-моему, я все базовые пятиминутки за этот месяц потратила.

— Я тоже. Предлагаю, если попросят объяснительную, написать, что иначе не успели бы прожить эмоции. Сегодня это точно мотивированно!

Автомат щёлкнул, выдав две порции, и тут же попросил утилизировать упаковку. Саша собрал пустые стаканы и чашки, оставил на краю переполненного утилизатора. Сунул Аде цветок черёмухи в волосы и улыбнулся.

— Здорово, да?

Ада не поняла, о чём он: то ли о черёмухе, то ли о Центре, то ли о первом искусственном входе сегодня ночью, то ли о том, что они всё-таки одолели тесты и заявления, и осталось только подождать результатов. Но ответила на всё разом:

— Ага.

— Интересно, какое оно там. Что там вообще внутри.

— Мне кажется, там всё наслаивается. Ощущения, настроения, времена, — предположила Ада, осторожно усаживаясь на траву, откидываясь на локти. — Как будто мир смотрит на тебя с нескольких сторон и запоминает.

— Ты про это написала?

— Ага. А ты?

— Я написал, что это нечто, человеческим разумом воспринимающееся как линейное. Строгое, чёрное, рациональное, покоряющее.

— Объект анализа, — усмехнулась и одновременно восхитилась Ада.

— Да, да, — серьёзно кивнул Саша, выковыривая из стаканчика голубику. — Объект анализа, нечто, в чём двигаются стабильные маркеры.

— А я в семнадцатом вопросе, где про визуальную формализацию и векторный сдвиг, написала, что это сад, — задумчиво сказала Ада. — Там всё цветёт одновременно: детство, зрелость, старость, «а если бы»… И можно идти и ощущать в теле, как ты стареешь и молодеешь одновременно. Каждый мускул помнит, как ему было в пять, в тридцать и в сто… И никуда не спешишь, потому что там, внутри, твоё время, а не то, которое ускоряется снаружи…

 

[02_Первый вечер]

Они сидели в комнате возле лаборатории — кофемашина, вафельница, бумажная библиотека, вид на сад на стеклянной крыше, — и Саша пробегал в планшете брошюры с прогнозами по ВП, а Ада торопливо оглядывалась, подмечая мелочи: мягкий диван, матовые стёкла, лёгкий, искусственно замедляемый аромат травы в воздухе. Она с удовольствием вела ладонью по замшевой обивке, когда Саша поднял голову и сказал:

— Вот мы теперь и соперники будто, да?

И она впервые подумала обо всём именно так. До этого они шли бок о бок, поддерживали друг друга, готовились вместе, мониторили списки, новости, результаты. А теперь оказались соперниками. Конечно, у каждого было по три дублёра, но… В прошлом дублёры заменяли первых очень редко. Так редко, что Ада не могла и припомнить. Саша смотрел на неё, держа в руках планшет, и ждал ответа.

— Как будто да, — кивнула она. — Но это ведь ничего не значит?

Они рассмеялись, глядя друг на друга, — так фальшиво это звучало.

— Ты очень хочешь? — тихо спросил Саша. — Или ты просто хочешь обойти меня?

— Я очень хочу, — честно ответила Ада, — и ты это знаешь.

Двери открылись, и в комнату вошёл куратор по хозяйственной части — Ада помнила его лицо, но не помнила имени.

— Александр Викентьевич, Аделаида Анатольевна, добрый день! На время подготовки вам будет удобнее поселиться в помещениях Центра. Это крыло целиком, включая сад, отведено вам. Я проведу краткую экскурсию, а затем вас ждут на инструктаж по неразглашению. Если управитесь быстро, можно будет не использовать ускоренный сон.

 

[03_Подготовка]

В первый раз Ада практически угадала: нажала на кнопку, когда прошло тринадцать с половиной минут. Саша промахнулся: всего восемь.

В наушниках стоял белый шум, капсула отключала свет, запахи, движения, а потом распахивался чёрный купол и наступало полное обнуление сигнала. Угадай, сколько прошло. Почувствуй хронометр внутри себя. Только ты и время. «Почти как смерть, только без конца», — каждый раз начиная, думала Ада.

Со второй попытки Саша приблизился к пятнадцати вплотную, а вот Ада «перелетела»: двадцать две с половиной минуты. Третья попытка, и Сашины четырнадцать сорок три, Ады — двадцать одна с половиной. Дальше Саша раз за разом попадал почти ровно в пятнадцать, а Ада едва сократила погрешность до пяти минут, и эта половина преследовала её, не отлипая: десять с половиной. Девятнадцать с половиной. Одиннадцать с половиной. 

— Да что это такое! — теряя терпение, она выкарабкалась из капсулы, вытерла влажные руки и с силой хлопнула Сашу по плечу. — Вот как ты это делаешь, а?

— Я тебя о том же могу спросить про сон. Как ты умудряешься засыпать в этом гробу со звукоизоляцией?

Аде легче давалась «чёрная комната», Саше — тактильная камера. Ада еле справилась с тестом на коэффициент смешного, а Саша прошёл его с первой попытки. Ада с трудом управляла мелкими раздражителями, а Саша их как будто не замечал.

— У тебя что, даже нос никогда не чешется? — бормотала она, яростно растирая нос, когда они наконец уходили с тренировки по узкому коридору, пропахнему мятным снотворным. — Ты, кстати, над письмом уже думал?

— Чешется. Думал. Но я совершенно не представляю, как мне резюмировать себя в пяти тысячах знаках, да ещё так, чтобы я со стёртой памятью вспомнил это за пять минут…

— Ого! Тебе пять минут дали, серьёзно? Мне только одну! Но вообще меня не особо волнует — забыть внутри ВП, кто я, зачем я туда пошла. Мне кажется, это нереально, учитывая, сколько мы всего ради этого делаем. — Ада бросила взгляд на часы, а потом в окно. Нахмурилась. Закусив губу, невнятно произнесла: — Мне, наверно, страшней вернуться и не вспомнить.

Саша молча кивнул. Потом резко помотал головой:

— Не. Не будет такого.

Ада послушно вздохнула:

— Не будет.

Были и другие тренировки: на анализ ложных воспоминаний, темп речи, контроль микродвижений. Аде нравились неторопливые занятия по философии, а Саша с ворчанием и скрипом едва отработал минимум: «Что такое человеческое восприятие», «Что такое одиночество» и «Что такое быть первым». Именно после этого, прежде чем обсудить дневные тесты, как они делали каждый вечер с тех пор, как поселились в Центре, Саша вдруг бросил мрачно:

— Я не знаю, может, мы не должны это трогать. Может, это что-то вроде нервного окончания у Вселенной. А мы нажмём.

— Эй. Ты так не написал, я надеюсь?

Он неуверенно улыбнулся, качнул головой. Задумчиво посмотрел на Аду:

— А может, и зря. Интересно, как эти слова восприняли бы через год? Как вообще все наши… — он махнул в сторону этажерки, на которой скопилось уже так много бумажных и цифровых вырезок о них и про них, — все наши интервью будут восприниматься через год, через сто лет? Как думаешь, они будут в учебниках? Как думаешь, нас слушают сейчас?

 

[04_Последний вечер]

Окна в гостиной, так легко превращавшиеся в экраны, в этот раз отражали только лампы. Чёрные прямоугольники с золотыми вспышками. Совсем как стабильные маркеры в нечто, о которых когда-то говорил Саша: светлячки в темноте.

Им давно пора было спать, но почему-то сегодня никто не напоминал об этом, не гасил свет. Саша сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и вертел флешку с симуляцией, в которой потерял сначала память, а потом и сознание. Ада устало жмурилась, устроившись в углу дивана под пледом. Смотрела в окна, представляя, чтó там, за чернотой, пытаясь поймать, как тает этот день.

— Я думаю, будешь ты́, — негромко сказал Саша.

— Почему?

— Потому что ты лучше справляешься с тем, чего я не понимаю. С одиночеством, с тишиной. С тем, что там.

— Ты ещё не знаешь, что там. Никто не знает. Но скоро узнаешь. Ты́ будешь. Я уверена.

Ада скинула плед, потянулась к нему. Взъерошила волосы, заметив, что ладонь мокрая и дрожит. Саша прижал флешку ко лбу, стиснул кулак.

— Может, мы оба ошибаемся. Может, нас ещё заменят. Или вообще всё отменят.

— Или выберут двоих сразу, как в каких-нибудь дурацких сериалах про синхронизацию душ.

Саша хмыкнул, Ада рассмеялась, чтоб стало легче.

— У меня всё-таки превыше коэффициент смешного, мне кажется. Поэтому будешь ты.

— Я своё письмо переписал. — Саша резко повернулся к ней, сменил тему. — Я писал прошлую версию, не чтобы я себя узнал, а чтобы меня узнали. А сейчас я думаю, что не хочу. Не хочу, чтобы узнавали.

— А я наоборот. Хочу, чтобы помнили. Что-то важное, много-много про меня… Что-то, кроме того, что я не была первой.

Саша коснулся пальцем рубца на её локте — остался с тех пор, как Ада зацепилась за фиксатор в комнате иммерсии и её из цикла выбросило прямо в предобморок.

— Ада?

— М?

— Если буду не я… Я не смогу тебя видеть. На экранах, в интервью. В учебниках. Ты будешь говорить, и все будут аплодировать. И я не смогу смотреть.

Ада сползла с дивана и села рядом, поджав ноги.

— А если ты? Думаешь, я смогу?

Саша вздохнул, взял её за руки, не глядя в глаза.

 

[05_Ада, ты рада?]

Им сказали, что на всех результаты обнародуют только через месяц — в соответствии с протоколом и требованиями безопасности. Пока фамилию того, кто первым шагнёт в ВП, знали только инженеры-конструкторы: понимать, под чью биодинамику и психотип калибровать капсулу. Тело, память, нейросенсорика, сигнальные задержки и сканирующие зонды — всё это было частью системы, всё настраивалось индивидуально.

— Ада, ты рада?.. — растерянно спросил Саша и потёр глаза. Выглядел и звучал он при этом так по-детски, что Аде стало даже жалко его, на пару секунд она даже позабыла о своей сокрушительной пустоте. А потом она вспомнила, и её повело в черноту, как тогда в иммерсии.

Саша тряс её за руку, и Ада одновременно видела его и своё разочарование в виде смутной фигуры, склонившейся над плечами. Всё это походило на иммерсию, но было финальной правдой.

Мир запомнит его фамилию. Кресло отольют по его фигуре. Сад за окном станет садом его имени. В музей превратят его дом, его стол — за которым они писали черновики заявлений вместе. Первый концентрат времени принесёт он.

— Ты же тоже пойдёшь, Ада… Просто… потом…

Потом. Когда перестанет быть важно, кто был первым.

Никто не помнит вторых.

Никто не помнит вторых.

Вторые всегда статисты, в лучшем случае дублёры, в худшем — лишние. Она не хотела быть второй. Она не хотела быть второй! Она столько сил потратила, чтобы сюда попасть! Она уговорила поучаствовать Сашу, потому что хотела взять с собой собственного дублёра, просто поддержку, просто близкого человека рядом… Кто мог угадать, что они окажутся вдвоём финальными претендентами? Кто мог подумать, что выберут его — сдержанного, спокойного, — чтобы принести в этот ускоряющийся, вертящийся мир самое ошеломительное, самое всеобъемлющее — время?

Ада механически улыбнулась, ответила:

— Конечно, рада.

Саша станет символом раньше, чем вернётся.

Тёмная фигура склонилась ниже, приникла, поглотила Аду, приглушив свет.

 

[06_Саша уходит]

Саша пожал плечами и шагнул внутрь. Какое-то время она ещё видела его спину за полупрозрачной дверью, а потом он исчез, свет в шлюзе стал ярче, там началась первая стадия финальных подготовительных работ.

Она могла бы быть там. Она могла бы быть на его месте. Но она стояла здесь, всё думала о том, как он пожал плечами, и прокручивала их старый разговор, ещё до всего:

— Ты помнишь, как второго зовут?

— М-м…

— И я не помню. Помню первого — и несколько имён следующих. Но кто из них был второй… нет. И так во всём мире. Все в мире помнят первого, даже сейчас, хотя столько лет прошло! Представь, как обидно второму? Звездец как обидно! Я даже не могу представить обиды сильней…

— Аделаида Анатольевна, гражданским нужно покинуть шлюз.

Гражданским. Она криво усмехнулась, кивнула и пошла к выходу. До старта оставалось больше двух часов — по меркам обычного дня почти вечность. Она поехала домой, успела добраться и прогнать полузабытый за месяцы в Центре утренний блок: душ, кофе, утилизатор. Улицы гудели, все каналы трубили об одном. Ада выглянула наружу и увидела, что двор полон. Это было так странно: всегда пустые аллеи кишели, люди задирали головы вверх, спорили, тратили время.

Она закрыла окна, опустила фильтры, задёрнула шторы. Села в кресло, опустив голову и сцепив руки. Стрелки показывали час до старта. Квартира давила тишиной, но даже сквозь шумоизоляцию, сквозь двойные рамы и фильтры прорывались возгласы, смех сверху, стук снизу… Она ощущала себя в тренировочной капсуле, которую закрыли недостаточно герметично. Оставаться здесь было мучительно, так же, как в подтекающей капсуле, не хватало воздуха. Нужно было движение.

Ада вызвала такси, накинула капюшон, схватила тёмные очки и спустилась. Двор дышал весенними цветами, нарциссами — она никогда не обращала внимания, но теперь вгляделась, поражённая зеленью, не замечавшая её прежде, все месяцы подготовки. Едко поправилась: — годы, — и села в такси.

В машине Ада с облегчением закрыла дверь и попросила выключить инфосетку. Таксист бросил на неё косой удивлённый взгляд, пожал плечами, совсем как Саша, но выключил. И спросил:

— Что, тоже нервирует? Боитесь, что сорвётся?

Ада кивнула.

— А вы, кстати, за кого были? За Сашу или за Аду? Я вот за Аду. Жалко девчонку. Обидно, наверное.

«Звездец как обидно». 

— Такая старательная была. А взяли и выбрали парня. Ну, может, потом где пригодится…

Ада сжала зубы, задохнулась, слыша свой голос звенящим эхом из прошлого.

— Куда едем-то?

Она чуть не ответила по инерции: «В Центр».

— За город. Куда-то. Неважно.

 

[07_Интервью]

Первое интервью вышло через час пятнадцать после возвращения: во всех инфо- и синхросетках, короткое и сухое, с закольцованной нейродорожкой о том, что Александр В. первым из людей побывал в измерении «Время-Пространство» и доставил в распоряжении человечества первую порцию концентрата времени.

— Александр Викентьевич, как вы считаете, ВП может стать источником энергии и времени сразу?

— «Энергия» здесь не самое уместное слово. То, что я встретил, сложно назвать потоком, скорее это… сгустки. Вещество времени. Я думаю, его можно извлечь, но вряд ли получится использовать как энергетический ресурс в нашем привычном понимании и окружении.

Саша был точно в таком же комбинезоне, в каких они тренировались. Он говорил, вставляя свои впечатления в те речевые конструкции, которые им рекомендовали на подготовке. Но…

— Насколько безопасно для человека находиться внутри ВП?

— Полагаю, безопасно, но важно ориентироваться на собственные ощущения. ВП не отталкивает, но одновременно перегружает ощущениями и пустотой. Как будто ты пластиковая бутыль, знаете, какие делали массово в прошлом веке, и атмосфера давит на тебя снаружи, а внутреннее давление разрывает изнутри. Я пробыл там семь минут по стандартному времени, но такое чувство, словно я заранее знал, что не пробуду в ВП больше…

Ада смотрела на экран с недоверием, вглядывалась в его лицо — первого, который теперь должен был делиться эмоциями и опытом, обречён был на то, чтобы до конца жизни остаться на виду, получит в скором времени вознаграждение, привилегии и отдельный дом с садом и уже имеет льготу на пребывание в ВП… Вглядывалась и не могла понять.

— Расскажите, как вы обнаружили концентрат.

— Он не был спрятан, он там везде, там всё и состоит из него… Просто там нет ничего. Ты в полной пустоте. Не в смысле «абсолютной», а в смысле «наполненной». Там всё повсюду, и ничего нет. Ты сначала не понимаешь, что это… что это — оно. Оно похоже на обрывки прикосновений, на память о чём-то, что не случилось…

Слишком много многоточий для Саши. Слишком много философских неточностей. Да что с ним случилось?

— Что самое важное вы узнали там? Изменилось ли ваше восприятие мира после возвращения?

— Я понял, что время — не дорога. И не река. Это не то, по чему мы идём, а то, что идёт к нам. А про восприятие… Мне кажется, я теперь буду слышать тишину по-другому. Там, в ВП, она… живая. А здесь — просто тишина…

Ада махнула рукой перед планшетом, гася экран, накинула плащ и поехала в Центр. По пути она начала писать куратору по хозяйственной части, чтобы её пустили, но вспомнила, что её собственный пропуск тоже работает — на все территории, кроме стартового комплекса. Она подошла к дверям, и они распахнулись, обдав её знакомым озоновым запахом из холла. Она миновала турникеты, которые разошлись, стоило ей приблизиться. Ей кивали, с ней здоровались, она машинально отвечала, чувствуя себя так, словно вернулась из царства теней. Вот лимонное дерево, скоростной лифт, контейнеры для перезарядки аккумуляторов — мощных бытовых и мелких от ежедневной техники вроде очков и браслетов. Они с Сашей иногда бегали сюда по ночам из их крыла — подзарядить планшеты, чтоб потратить базовые пятиминутки на какой-нибудь дурацкий старый сериал.

— Скажите, чем, по-вашему, может стать для человечества концентрат времени?

— Вы же сами это чувствуете, да? Люди всё реже отвлекаются, всё реже задумываются, потому что не успевают. Всё быстро, всё заранее, всё на фоне чего-то другого. Мы давно проживаем время быстрее, чем успеваем осознать, отстаём от самих себя, но сегодня уже не получается иначе. Ускорение процессов, реакций, алгоритмы, которые думают за нас, решения, которые принимаются до того, как мы успеем их обдумать… — Саша сделал паузу, словно задыхался. — Всё-всё-всё, за что нужно нести ответственность. Мы живём в эпоху, где надо быть всем сразу: психологом себе, дерматологом и терапевтом, бухгалтером и стратегом, другом, партнёром, близким, при этом не забывать про красоту, политику, кухню, экологию, быт и мечту. Это похоже на бесконечный чеклист, в котором невозможно поставить все галочки. — Саша снова остановился, несколько раз сглотнул. Глубоко вдохнул. — Концентрат времени — это шанс вернуть всем нам возможность быть, а не только реагировать.

Последнюю фразу она услышала уже перед дверями в их крыло. В её бывший временный дом.

Она растерялась, не зная, может ли войти.

— Аделаида Анатольевна, здравствуйте!

Приветливо улыбнулась главный техник. Кивнули, не отрываясь от планшетов, озабоченные медийщики. Дверь, не дожидаясь Ады, разблокировалась и растворилась.

Да, конечно. Она же вторая. Она вторая, никто не отменял её собственного визита в ВП. Просто пока все они так заняты Сашей, что она выпала из их фокуса.

— Покажи Сашу, — прошептала она в нейропанель, и та колебалась пару секунд, узнав голос, но не узнав интонацию.

Ада вошла в их общую комнату, где они вместе готовились. Окна в сад были открыты, дул прохладный и тёплый ветер с запахом близкого дождя, сосисок в тесте и смазки элекрокаров.

Панель вспыхнула кадрами: интервью кончилось, и Саша шёл куда-то коридорами центра в толпе консультантов, хронологов и медийщиков. Ада опустилась на диван, тот самый, замшевый, на котором так приятно было сидеть в первый день здесь. А потом дверь снова растворилась, и вошёл Саша, оставив за порогом толпу, камеры и улыбки. Вошёл и выключился. Упал на диван рядом с ней — вспотевший, усталый и никакой. И сказал:

— Время — оно вот такое, — он изобразил пальцами маленький шар размером с яблоко. — Там везде просто пустота, Ада. Молчание и пустота. И вот это. — Он снова изобразил шар. — Но когда трогаешь его… К нему очень хочется прикоснуться, очень тянет. Как будто обычную оболочку вспороли, и там, внутри, механизмы… Может быть, ими можно управлять, можно научиться вспарывать эту оболочку, перекраивать по своему усмотрению… Но это я потом так подумал, а там я просто взял в руки, и сквозь перчатки всё чувствовалось. Как будто десять прикосновений разом. Как шторы на ветру через пальцы, как трава колется, как заноза, и ещё вода, и снег, когда сжимаешь его, и он превращается в такой плотный комочек. Как порез бумагой, как мохнатая какая-то бабочка, вся в пыльце, на ладони. Как… как…

— Почему ты ничего этого не рассказал? — прошептала Ада.

— А потом меня выплюнуло, вытолкало оттуда, — сказал Саша. — Наверное, я что-то сделал неправильно. Я принёс время. Но хотело ли оно? Оно неживое, Ада, оно не живое. Оно не обладает разумом. Но оно то ли хотело, то ли не хотело, чтобы я там был… Чтобы видел… Понимаешь? Там была одна пустота. Были вот эти ощущения — и всё, больше ничего, ничего не было!

Ада попыталась представить, как это: снег в ладони, и порез бумагой, и бабочка, и всё это — в полной тьме…

— Мне кажется, я что-то сделал не так.

Саша сидел понурый, упёршись кулаками в колени. Хотелось ответить резко. Хотелось крикнуть: да что бы ты ни сделал, ты — первый! Но изо рта вырвалось совсем другое:

— А я думаю, что при любом раскладе существует параллельная вселенная… или измерение… И там ты всё сделал правильно. Ты-то теперь точно это знаешь. Что как минимум ещё одно измерение существует.

Саша вздрогнул. Сглотнул. Стянул через голову защитный воротник гель-костюма.

— Как будто обычную оболочку вспороли, и там, внутри, механизм… Или что-то живое. Ты трогаешь его, и оно шевелится… Ты трогаешь его, а оно трогает… меняет… тебя.

 

[08_Вторая]

…Спустя пять единиц ВП серебряная высота ушла вбок, сгустились сумерки, звёзды погасли, и только где-то слева стайкой зондов по-прежнему светилась белая гроздь. Под ногами всё ещё стелилась трава, и никаких маркеров пространства не наблюдалось. Почему-то Ада представляла их как золотых светлячков.

Ей без причины стало тоскливо и холодно. Словно сквозь линзу с устаревшей оптикой, она разглядела далёкий сад, в котором цвели одновременно апрельские нарциссы и тюльпаны, сочная белая сирень, июньский золотой шар и июльские флоксы, а с веток свешивались налитые смородина и рябина. Это напомнило ей собственный ответ из тестов по формальной визуализации. Но именно такой сад она никогда не составляла. Или составляла — но когда?.. Ада почти чувствовала сокрушительный сладкий запах, хотела провести рукой по листьям, весенним и осенним одновременно, но линза… Ада зажмурилась и шагнула, ожидая, что столкнётся с ней, что она зазвенит и рассыплется по траве… Но ни звука, ни ощущения, ни границы не было. Открыв глаза, Ада обнаружила, что стоит на краю сада, позади него растут сосны, а потом начинается лес. Совсем как на старой даче. Она улыбнулась, шагнула на гравийную тропку, где между камнями пробились подорожники и осока, и увидела на крыльце ребёнка. Перехватило дыхание, хотя их с Сашей предупреждали о подобном так много раз. Дом вырос внезапно, это не удивило; здесь всё было возможно, никто пока не описал алгоритмы ВП хоть сколько-нибудь подробно. Но девочка на крыльце… Ада приблизилась, формулируя, чего опасается. Девочка подняла голову, и Ада впервые взглянула в лицо самой себе.

— Тебя не выберут, — сказала Ада из детства. Встала, стряхнула с коленей песок и посмотрела Аде точно в глаза. — Ты не будешь первой.

Ей стало почти так же больно, как в те первые минуты после оглашения результатов, словно кто-то снова прочёл список из двух имён, только на этот раз «не первая» значило «никогда». Схватило и понесло в черноту. Так вот откуда было это предчувствие, вот почему она знала, что её не выберут, ещё до тренажёров, до тестов… Но зачем тогда проходила их, зачем пыталась? Чтоб оказаться второй?

— Чтоб прийти сюда, — ответила Ада из детства и обвела рукой горизонт. — Оно же разговаривает с тобой, оно такое живое и не боится. И как тут красиво!

Ада проследила за жестом. Сад исчез, зонды смещались, калибруя единицы ВП по ритму её дыхания. Она поймала взглядом, как расстилается от её ног серебряное поле, почувствовала маковое зёрнышко, застрявшее в зубах, и увидела, как её рука держит на ладони птицу — её или девочки на крыльце, Ада не понимала, чувствуя за двоих.

 

[09_Запятая]

В стекло били набухшие ветки, в них сквозь кору уже светился зелёный сок. Ада смотрела, как они царапают окна, будто чья-то рука хочет пробиться внутрь, схватить её, подталкиваемая ветром. Стояло время концентрированных циклонов: ежегодный перезапуск цикла, проливные дожди. После этого всегда запускали весну.

Но мне нужно сначала сказать это всё себе. Внутри. Возможно, ВП — это не измерение, а способ смотреть. Мы создали так много инструментов, измеряющих время. А попали туда, где время измеряет нас. Ведь так произошло с нами с Сашей? Время измерило нас и вынесло свой вердикт. И, в зависимости от этого, было с нами разным.

Центр гудел — не так, как после Сашиного возвращения, но тоже ощутимо. Как сок бежал по ветвям, так по коридорам дома-холма стремились люди, текла информация, разлетались решения — в другие здания, умы, сети.

Внутри ВП нет «до» и «после», есть только структура отклика. И если пространство — это вектор усилия, то что такое время, я так и не поняла. Я держала его в руках и так и не поняла.

В её распоряжении были бумага и ручка, планшет, ноутбук и диктофон в браслете. Она могла пригласить интервьюера и положиться на его вопросы. Могла позвать Сашу и поговорить с ним. Форма финального отчёта была не важна, позже его обработают, структурируют и приведут в нужный вид. Ада могла даже выпить препарат для осознанного сна и поставить сновидение на запись — это бы тоже подошло: теперь, с концентратом времени, неускоренный сон перестал быть роскошью.

Почему вместо всех этих вариантов она решила сначала проговорить и запомнить всё в голове, Ада не знала.

Я не знаю, откуда именно начинается возвращение. Снаружи оно уже случилось — я ведь здесь, в привычном мире. Но внутри ещё нет. Мне кажется, ВП продолжает происходить даже тут, просто форма стала другой. Я не субъект, а следствие.

Ветки всё стучали в стекло, а потом вместе с ними забарабанил дождь. Ада не включала свет, и окна-экраны не становились матовой чернотой, а оставались рамками для того, что творилось снаружи.

Как будто весь мир сейчас на краю огромной загрузки. А ты стоишь в шлюзе.

Это не было похоже на ВП, и совсем скоро это должно было измениться благодаря концентрату времени. Ада сдавила шарик эспандера, вспомнила шар, который описывал Саша. И подумала, что держит в кулаке сжатый рассвет, с которым прыгнет в весну.

Что, если ВП — это одновременность, не требующая объяснений: немного раскладываем, немного складываем, но никогда — до конца? Что, если ВП — это запятая Вселенной?