Опочка

Опочка

Рассказ

Я обожаю северо-запад за нежность этого низкого предсеверного света, за высоту и извилистость сосен, за их пахучесть, за песчаный берег, за синеву рек и озер. За нашу реку Великую,и она реально — великая, большая, с чистым песчаным берегом, она берет свое начало в Чудском озере, том самом.

Опочка находится близко к Северному полярному кругу, и световой день здесь в полтора раза больше — белые ночи. Вы только представьте себе: в час ночи еще светло, а в три часа ночи —уже светло.

И если вставать в шесть утра и ложиться в час ночи, то в твоем распоряжении 18-часовой рабочий день, но это, конечно, только летом… но ведь это и важно именно летом! Восемнадцать часов можно кататься на велосипеде, гулять в лесу, ездить на озеро, собирать грибы-ягоды, варить варенье, засушивать продукты на зиму, выращивать цветы, плести венки и делать букеты, собирать целебные травы, купаться в речке, играть в футбол-бадминтон-карты, читать и писать книги, чинить что-то в мастерской или искать красивые виды и артефакты в земле. Лето у нас в полтора раза длиннее, чем в других областях.

И это видно, это чувствуется в болотистой местности в миллионе видов мхов и лишайников, ковром окутывающих землю, и в рассыпавшихся по берегам болот ягодах — морошке, клюкве, бруснике, в спрятавшихся лисичках и опятах. 

Однажды в детстве, годика три мне было, пошли мы с бабушкой Женей в лес за грибами. Ходим-ходим, и я не вижу никаких обещанныхгрибов, устала, села. Бабушка: 

— Таточка, да ты ж на лисичках сидишь!

Так я и поняла, что все самое ценное надо искать у себя по жопой.

И пусть наша скобарьская кухня не такая сладко-мясная, как в Финляндии или в Швеции, но варенье из кисловато-терпкой брусники мы варим со сладкими яблоками, а сладко-терпкий морс из морошки, клюквы и костяники ценим и мы.

Помню, как в детстве с бабушкой Зиной на шестичасовом утреннем автобусе мы приезжали в лес за грибами, в деревню Полетаево, откуда она родом и где жил дядя бабушки — дед Илья. Дед Илюха прошел всю войну и побывал в концлагере, выжил и сумел вернуться. Он был необыкновенной доброты человек, прямо светился ею.

Его пышные усы, императорские, были как-то заманчиво гусарскими, и как он умудрялся в деревне за ними ухаживать, мне неведомо. Его глаза, окруженные морщинками, светились, когда он делал нам детям «козу» и говорил:

— Ох, воробэшка! — и какой-то свет исходил от всего его существа. Свет лился из его напряженных плеч, скованных рук, из узловатых пальцев, из его сплющившейся острой костлявой груди, видной после бани под расстегнутой гимнастеркой, из его глубоко посаженных круглых глаз.

Он всегда носил военные порты и рубаху, подпоясанную на военный манер ремнем: он воевал еще с японцами. И он знал все самые грибные места в округе. Говорил с моей бабушкойсвоим сиплым, мягким голосом, с восходящими, словно он делал усилия, чтобы произносить ихвслух, зовущими, из низа живота интонациями. Фразы его были какими-то радостно-восклицающими: 

— Зин, на Боровицы иди — там боровиков видимо-невидимо, косой коси! Косой!..

Бабушка не верила — у нее были свои грибные места. 

— Я один раз пошла на Боровицы — ничего не было там, только вымокла вся и подол в грязи извозила. Это он специально, черт старый, шутит…или путает уже — голова плоха, — сообщила мне бабушка тишком. А сама у деда выведывала: — А где ж там, на Боровицах? За межой али перед?

И дед, обтирая рот тряпицей, радовался и торопился, широко махая негнущимися руками: 

— За, за, как перед межой пойдешь, там на горке — так косой, косой коси, Зин! — и на нас, детей, глазом азартно радостно светил. — Я давеча две корзины принес, баба посолила, надо вам дать! Анис, где грибы? Надо детям дать.

Баба Аниса, рачительная хозяйка, всплескиваларуками: 

— Да где ж две корзинки? Где?! Вот суп сварилаи посушила малек. Да вот сварила в банке еще, ешьте, — несла и ставила на стол она банку грибов. — Вам забелить али не? — это она про сметану спрашивала. — А то забелишь — и пропадут, мы не съедим, мы мало… Дед как встанет — чай только пьет — и в поле пошел, а вечером уже неохота.

Дед до 70 лет держал двух коров и обеспечивал их сеном, скашивая траву вокруг, а его жена, бабушка Аниса, показывала нам с Машей, сестрой моей младшей, как загребать это сено в стога. Мы, замахивались и с силой вонзая грабли в землю, краснея, тянули — и не получалось, и она говорила:

— Не нужно так сильно, поженке больно, заметаете траву сверху.

Она была такая же сухонькая, как птичка, птичка-старушка в платочке, чистенькая, добрая, но чувствовалась в ней строгость и сила, и мы с сестрой оттого робели перед ней и боялись ее, хоть и городские, вроде бесстрашные, нам все было якобы нипочем. Они с дедом были парой под стать друг другу.

Он держал пчел, по старинке, в колодах. Они ползали по нему и не жалили, по усам и по рукам, когда он открывал улей и брал мед. Вытаскивал соты, а там гроздья пчел — смерть в руках, а мы стояли рядом при полной защите, дрожали и удивлялись, спрашивали: 

— Дедушка Илья, почему пчелы не жалят тебя? 

— А зачем же они жалить меня будут, я их кормлю! 

— А как же они знают тебя, ведь они маленькие, а ты большой?

— Они чувствуют, детки, они все чувствуют…

Совсем древняя, старого образца, была и изба у них, черная с маленькими окошками, с холодными сенями, где у нас стояли ведра с водой и умывальник. А у них была какая-то деревенская грязь, и пить тут не хотелось. Мы бегали перед домом к колодцу-аисту. Это было настоящее диво, с вкусной студеной, аж зубы ломило, водой. Большой, по нашим меркам, двор был вымощенный булыжником, это было деревенскимшиком, но между огромными булыжниками, куда проваливались ножки, в ямках скапливалась вода, и пройти на огород, куда нас не очень охотно пускали, было целое испытание. 

Во дворе была еще собака, цепная и злющая, она лаяла на нас, а к деду ласкалась. Она, эта Жучка, не давала нам осмотреть двор: страх перед ней мешал залезть во все укромное уголки, досмотреть сараи, подвалы, чуланчик и пристройки.

Уезжали мы за грибами с бабушкой из Опочки в шесть утра на автобусе, а в семь мы были в Полетаеве и, не заходя к деду с бабой, по росе сразу шли в лес. Набирали грибов-ягод целые корзины, а в полдень, когда солнце вставало над головой и до кучи к назойливым комарам добавлялись и оводы, пора было из леса бежать. До автобуса было еще ох как далеко, потому бежали в дом к деду. Хоть солнце жарило немилосердно, раздеться было нельзя, потому что вокруг был гнус, и мы возвращались на дорогу и заходили к деду Илье.

Устав от раннего подъема, тряски в автобусе и набегавшись по лесу, мы с сестренкой, наевшись горячего хлеба с медом в сотах, напившись парного молока, валились спать на сеновал или на кровати в холодных комнатах пристройки к дому, тюфяки на которых были также набиты этим сеном.

В доме было сумрачно. Как войдешь из грязных сеней в первую, теплую комнату, видишь русскую деревенскую печь, которая занимает половину комнаты. От печи до окна натянута занавеска, за которой кровать, с пуховой периной и горой подушек. Там спали дед с бабой, уже не на печи, но рядом. В этой же комнате на безопасном расстоянии от огня у второго окна стоял крепкий деревянный большой стол с двумя лавками по обеим его сторонам. Над столом висели фотографии хозяев и их родственников в большой раме.

Во второй комнате было холодно даже летом, но очень чисто, на окнах висели вышитые занавесочки, здесь стояло несколько кроватей с соломенными тюфяками, вышитыми передками, накидками на подушки, ткаными половиками на полу, красивыми деревянными сундуками, запертыми на новые, без ржавчины, навесные замки. Комната была проходная, там постоянно гулял сквозняк. Выход из нее был в еще одни хозяйственные холодные сени, дверь из которых вела на двор. Здесь находилась пчелиная утварь деда, самогоночка, бражка и подойники, ведра, тазы, горшки, голубые и желтые пластмассовые воронки, марли бабы. Это была настоящая их рабочая мастерская, где дед гнал мед и самогонку, а баба Аниса делала творог, сбивала масло,разливала молоко и варенье по банкам, солила и сушила грибы, яблоки, вишни, мочила капусту, солила огурцы.

Хорошо было у деда в деревне, привольно…

Но проходило время, и мы садились по расписанию в автобус, ехали теперь обратно от Полетаева до Опочки, умудряясь заснуть в автобусе на тряской дороге, опять по жаре тащили на себекорзины грибов и ягод до дома, в резиновых сапогах еле переставляя ноги, а впереди еще предстояло принесенное мыть, чистить, жарить,перебирать ягоды от веточек и варить варенье, — но это уже завтра.

Небольшая разница между деревней Полетаево и городом Опочки была, но все же была. Опочка издревле находилась на пересечении торговых путей, близость границ Польши и Литвы, Латвии иБеларуси и бойкая торговля с ними помогали ей процветать. Ярмарки в Опочке славились на всю округу. Это было событие, сюда специально приезжали из сел — увидеться, пообщаться, поторговаться, сбыть лен, шерсть, скот, продукты разные. Баба Зина чувствовала себя в центре внимания — ей до дома было недолгого ходу пешком, в отличие от знакомых и соседей по деревне Макушино и Полетаево, Красногородска, и она обязательно посещала каждую ярмарку, стояла за прилавком, торгуя огурцами, ягодами, яблоками или вещами, но теперь ярмарки уже именовались рыночным днем.

Опочка находилась в числе городов, которые посетила императрица Екатерина Вторая, двигаясь от Петербурга в Тавриду, повинуясь желанию Потёмкина. На кону стоял его титул князя, повышение с любовника и фаворита до советника, не говоря уж об авторитете политического деятеля и реализации амбиций. Поэтому город строился и расширялся не просто так, а по проекту. Конечно, Опочка была к тому времени уездным торговым гордом, из нее открывалась представительская дорога на Петербург для послов и дипломатических миссий из Европы, но все-таки это был всего лишь один из многих уездных городов.

В Опочке, некогда красивом городе-защитнике, городе-крепости имелся также свой кремль. В Опочке, сакральном месте и легендарном духовном центре, было построено с десяток самых разнообразных красивейших церквей. В Опочке,центре ярмарочного торгового купечества, былиотменные торговые ряды. Казармы на площади — там была настоящая площадь! — были построены тем же самым архитектором, который строил Зимний дворец, и весь план города с прямолинейными улицами и перекрестками был тоже разработан тем самым знаменитым архитектором.

Для Екатерины был построен дворец на берегу реки Великой — он не сохранился, но она провела там ночь, когда была в Опочке. Вообще,императоры почему-то очень любили этот городок, остается только гадать, почему же.

Очень богат наш край на выдающихся знаменитых личностей, и я совершенно на себя здесь не намекаю, но и Пушкин, и Ковалевская, и Мусоргский, и Ордин-Нащокин и множестводругих знаменитых людей родом из Опочки либо откуда-то рядом. Почему так случилось? Возможно, все дело в истории свободного города Пскова — купеческого, богатого на сакральную духовность, плюс отсутствие татарского ига,трудолюбие местного населения (не забываем про протяженный световой день) и тяга к наукам…

Не случайно именно Псков и Опочку любила Богородица, являясь здесь несколько раз лично, что нашло свое отражение не только в легендах, но и в иконах. Они писались только здесь особенным образом: похожими на топографическую карту или достоверный макет города, что придавало отраженным на ним событиям достоверности, а городу-крепости — святости.

Ну а мы в который раз ехали по прямым улицам города до вокзала, и иногда добрый водитель останавливал автобус у поворота поближе к дому, и тогда мы быстрее могли дойти пешком и оказаться дома, но когда отказывал — не положено! — и вез до вокзала, то тащили на себе огромные, полные грибов и ягод корзины.

Ну а в доме, стоило только напиться водицы из колодца — не «аиста», как у деда, цепочного, но тоже со вкусной водицей, — снять сапоги и переодеться, как усталость отступала. Как будто и не было подъема в шесть утра, тряски туда-обратно на автобусах, хождение в мокрых тяжелых сапогах по болоту, не было пчел, избы, собаки, деда Ильи… и возвращения.

С новыми силами мы брали ножи и чистилигоры грибов. Бабушка Зина тут же уже жарилалисички, а мы с сестрой стягивали пленочки с маслят и сыроежек, носили воду с колодца и мылиих. Потом боровики и моховики раскладывали на противне на сушку, остальные — солить.

И как же ароматно и вкусно было размочить потом горсточку этих грибов зимой и сварить из них супчик. Мороз трещал по углам, дровишки стреляли в печке, дрожал и гудел в трубе,поднимаясь, жар, а ты, назябнув на морозе, возвращалась с улицы, почистив снег, принеся дровиз сарая, сидела и грела ноги об печку, а душу — потягивая горячий грибной суп, да со своей рассыпчатой картошечкой, да с деревенской, от Ильи присланной, сметанкой, с соленым огурчиком. 

И вспоминала лето…