Вопреки буре

Магнитная аномалия маячила прямо перед ним, километрах в семи-восьми впереди. Стоило лишь  потянуться и достать ее рукой, образно говоря, что Вася и собирался сделать. Марсоход «Муравей», разработанный Эйриновым, доберется туда минут через пятнадцать, даже несмотря на пылевую бурю, опять разыгравшуюся неподалеку от их комплекса. Вернее – вопреки буре, потому что сама она не должна была угрожать подобной технике, предназначенной для жестких условий красной планеты. Эпицентр бури он сможет объехать, не пересекая, судя по координатам. Самым интересным было то, что аномалия и проявлялась только во время бури. За это он называл ее «аномалией-призраком».

Вася Иноков прилетел на Марс около месяца назад в составе «четвертой волны» – так называли четвертую по счету экспедицию колонистов, направленных в комплекс. Он уже более или менее пообвыкся здесь. Но вот эта магнитная аномалия, на которую остальные геологи внимания особо не обращали, не давала ему покоя. Проявлялась она исключительно во время пылевых бурь, что было странно. Ведь если она обусловлена, как это бывает, исключительно специфическим составом недр, то причем здесь вообще бури? Ответа не было. А начальник геологического корпуса Иван Страснодомский заявил ему прямо – интересуйся чем хочешь, все может принести пользу общему делу, однако – чтоб не в ущерб основной задаче! Сам же Страснодомский считал увлечение Васи элементарной погоней за призраками. Все-таки Иноков был самым молодым в геологическом корпусе – ему и тридцати еще не было. И ни кандидатская степень, ни множество работ и наград этого никак не могли изменить. Отношение к нему было соответствующее – нет, совсем не пренебрежительное, а по-отечески доброе, но суровое.

У Васи же было свое видение данного вопроса. Обычной магнитной аномалией его было не удивить. Но аномалия-призрак? Тут было, по его мнению, лишь два варианта. Первый – пылевая буря, которая обычно глушила все радиосигналы и скрывала источники излучений, в данном случае сама и являлась составляющей аномалии. То есть, она ее и вызывала. А значит – это совсем не обычная пылевая буря, что было интересно вдвойне. И именно на этот вариант Вася надеялся, пытаясь поймать своего призрака. Был и второй вариант – то, что во время пылевых бурь их сканеры начинали «глючить», выдавая заведомо ложный результат. Выяснить это тоже было принципиальным моментом. И хотя Инокову не хотелось верить в то, что оборудование, созданное Эйриновым, не надежно, но отмахнуться от проблемы было бы высшей степенью безответственности. Очень жаль, что Иван Дмитриевич Страснодомский, несмотря на свой обширный опыт, этого не понимал. Не понимал, что Павел Эйринов – не всесильный волшебник. Пусть он был гением, на которого работала команда спецов высочайшего уровня, но даже гении не могут быть универсальны во всем. И даже они ошибаются.

А ведь весь марсианский проект, от и до, был осуществлен именно благодаря Павлу Эйринову. Трудно было поверить, даже осознать, что у истоков всего, чем они пользуются здесь, за счет чего могут жить и работать, стоял один единственный человек. Вернее – его мысль. Воплотить в жизнь сотни изобретений, многие из которых не имели аналогов, у обычного человека не хватило бы ни сил, ни времени. Но за Эйриновым стояла целая команда технарей, которые воплощали его идеи в металл, доводя опытные образцы до промышленного применения, а смелые теории испытывали на практике. Академик Павел Эйринов, о котором лет десять назад почти никто не знал, включая Васю, сейчас был одним из самых известных людей на всей Земле, а в России – пожалуй, что и самым популярным.

Именно Эйринов проработал концепцию колонизации Марса, создал прототип первого марсианского комплекса, воплотив в жизнь смелые идеи, благодаря которым они сегодня успешно жили и трудились на красной планете. Именно он был автором множества устройств, от геологических сканеров и «Муравья», которым сейчас пользовался Василий, до систем укрепления фундамента, защиты периметра и дальней связи. Благодаря ему был развернут первый марсианский мини-космопорт, куда с земли доставляли и грузы, и новых колонистов. Все это придумал, сформулировал и воплотил из мечты в реальность один-единственный человек. Для всех местных – ученых, инженеров и испытателей – он был почти что божеством, хранящим от всех бед.

 Вася Иноков совершенно не претендовал на столь высокие пьедесталы, но был человеком увлеченным. И сейчас ему выпал шанс доказать, что его присутствие на Марсе не случайно. Доказать, в первую очередь, самому себе. Потому что людей «со стороны» тут не было, а попадали в марсианский проект отнюдь не по блату. Сюда шел сложный, многоступенчатый отбор, за который отвечали не просто какие-то там функционеры, которые были бесконечно далеки от полевой работы в частности, да и от науки в целом, а настоящие профессионалы, признанные всем научным сообществом, включая уже действующих «марсиан» на месте. И всех их Васина кандидатура вполне устраивала.

Наверное, парень увлекся этой своей погоней, не выполнив ряда требований к любым работам вне купола комплекса, главным из которых было – внести свои действия в план задач (это не касалось экстренных ситуаций, к коим погоня за призраками не относилась) и поставить в курс непосредственное руководство. И за это впоследствии ему могло здорово прилететь от Страснодомского, а в худшем случае и от Сан Саныча Короленко, главы комплекса, если что-то пошло бы не так. Но в оплошность Вася не верил. Даже если он полезет в самое сердце бури – а он не полезет, «Муравей» не даст ему пропасть. Эта замечательная машина и не к такому приспособлена. Самым худшим было бы пойти на подобный риск – и совершенно ничего не найти. А в лучшем случае… Ради лучшего случая это все и затевалось. Все-таки Иноков был молод и горяч, иначе никогда бы не решился так грубо нарушить инструкции. Положа руку на сердце – ведь он даже не имел умысла их нарушать. Он просто забыл про все формальности, когда представилась возможность получить желаемое.

До аномалии уже оставалось километра четыре – всего ничего по земным меркам. И очень много по меркам марсианским, так как большинство внешних работ проходило в «безопасной» изученной полосе вокруг комплекса, шириной около двух километров. Пределы этой зоны Вася давно уже покинул. А работы на «дальняке», то бишь за пределами этой двухкилометровой полосы, проводились нечасто и всегда предварительно согласовывались. И, кстати, по технике безопасности их было запрещено вести в одиночку.

— Ладно, ладно, — говорил сам себе Иноков, не отрывая глаз от раскинувшегося перед ним скудного марсианского пейзажа, наполовину уже скрытого пылевой бурей. — Это для дела. Даже если ничего не найду, можно ведь просто не докладывать. У меня же прямо сейчас идут плановые работы вне купола, забор грунта, глубинный замер радиационного фона. Идут? Идут! Вот и пусть идут. Хотя, если я ничего не найду… Значит, сканеры Эйринова врут. И доложить об этом все же надо. Ведь надо? Но сначала – посмотрим. Посмотрим!

На самом деле вся техника имела встроенные маячки, благодаря которым ее можно было без труда отследить. Но обычно этим просто так, без нужды, никто не занимался. Надсмотрщиков в марсианском комплексе не держали, все члены команды были серьезными учеными и инженерами, опытными и ответственными (так полагалось). Поэтому Вася был уверен – никто в погоню на за ним не бросится и не станет орать по дальней связи: «Муравей-7, ты куда? Куда поехал!? Васька, чтоб тебя, ты на связи? Возвращайся немедленно, что за самодеятельность!»

Тем временем его «Муравей» снизил свою скорость почти вдвое, руководствуясь встроенным протоколом по передвижению во время пылевых бурь. Ручного управления, как в земных автомобилях, у него не было. Вместо этого можно было задавать маршрут, ориентиры и действия, корректируя их в режиме реального времени. Все остальное марсоход делал сам, выбирая и трассу, и скоростной режим, а также реагируя на окружающую его обстановку. Ведь дорог на Марсе не было.

Видимость уже изрядно снизилась, хотя все еще была терпимой. Они были на самом краю пылевой бури. Но даже если их полностью укроет плотной серо-серебристой мглою, то «Муравей» сможет продолжить свой неспешный бег – сугубо по встроенным картам местности и сканеру ближнего действия. Инокова сей факт не тревожил, ведь вряд ли он мог разглядеть аномалию своими глазами. В этом деле Василий все же больше доверял приборам. За ними-то он и стал пристально следить, лишь иногда теперь поглядывая на лобовое обзорное стекло. Впереди его взгляд более ничего не приковывало, а самого вида пылевой бури парень уже не боялся. Месяц назад, когда он только прибыл сюда, эти бури выглядели для него иначе, непривычно и устрашающе. Было в этой мгле какое-то мистическое величие, от чего душа приходила в трепет. Но лишь по первости, а затем впечатления очень быстро приелись. Дело было и в загруженности работой, и в общей атмосфере комплекса, суровой, но дружеской, почти братской. А также в том, что старшие товарищи на эти проделки красной планеты уже не реагировали, подавая пример новоприбывшим.

Что ждало его впереди? Хотелось бы верить, что новое открытие или, на худой конец, новая тайна, а не просто призрак. Информация, с которой можно идти к Страснодомскому, к Короленко, связываться с Землей и начинать новое официальное исследование, со всеми ресурсами и без скептических взглядов. Он же для этого сюда и прибыл. Дома была жизнь, просто жизнь и просто работа. А здесь была недружественная планета, но и новые горизонты. Расширить их – только об этом Василий и мечтал, глядя на сбивчивые и не до конца понятные показания приборов. Скоро ситуация должна была проясниться.

Когда Вася Иноков закончил университет, то под конец, уже после вручения дипломов, неожиданно разговорился по душам со своим наставником и научным руководителем, профессором, с которым отношения у их группы были хорошие, но не особо близкие.

— Ну что, Василий, — спросил профессор, смотря на него неожиданно хитро, словно шутя. — Теперь-то поделишься планами? Мне было бы интересно узнать, что ты там себе задумал. У тебя большие перспективы, а с таким характером – их можно и реализовать быстро, и загубить на корню. Учитывая, что мы столько сил потратили на ваше обучение, последнего я точно не одобрю.

— Вячеслав Григорьевич, честно, не могу сказать. Точно – не могу. Потому что душа лежит к вещам таким, глобальным, еще неизученным, — отвечал Вася, пожимая плечами. — Вот если бы, скажем, организовали наконец марсианскую экспедицию, я бы все силы приложил, чтобы там оказаться. Вот как-то так.

— Ого! — воскликнул наставник, поправляя очки у себя на переносице. — Ну ты замахнулся. Тяжелые задачи – это хорошо, но все должно делаться постепенно. Я бы рекомендовал не гнать лошадей, а начать свой путь с чего попроще. Сосредоточиться на более земном – извини за каламбур. А потом и к звездам тянуться. Не думаю, что Марс нам покорится в ближайшее время. Есть же лунная миссия – она тебя чем-то не устраивает? Туда попасть тоже ох как непросто.

— Вячеслав Григорьевич, не знаю. Спросили – ответил честно, как на духу. Вот чего-то подобного хочется. Не просто работы – а свершений. Луна – это, конечно, хорошо. Но только на Луне мы уже девять лет как обосновались. Там дела – такая же рутина, как на Земле. А я хочу вписать свое имя в новую повесть.

— Да ты поэт, Василий! Новая повесть, — улыбнулся профессор. — Мечтать – это хорошо. Я бы даже сказал, мечтать – полезно. Но вот только делать надо то, что можешь здесь и сейчас, понимаешь? Этим и займись. А дальше – и до мечты доберешься. Ты же понимаешь, чем Луна принципиально от Марса отличается? Почему о Марсе говорить преждевременно?

— Не совсем, но послушаю с удовольствием.

— Луна – она соседка наша. Она у нас прямо под боком, если говорить в космическом масштабе. До нее лететь всего двое суток. И все равно первая высадка на нее помнишь, когда была? Почти восемьдесят лет назад! Почти восемьдесят лет прошло с первой высадки, и только сейчас жизнь на спутнике стала нормой. Экипажи летают туда дважды в месяц, а могут и чаще. Но Марс – не Луна. Он значительно дальше, несоизмеримо. А полет туда планировать в разы сложнее. Да и о постоянном подвозе оборудования для обустройства можно забыть. А планетка-то не дружелюбная. Я знаю, что планы колонизации Марса существуют. Они существовали еще до твоего рождения, и до сих пор все далеки от практики – по озвученным выше причинам. Повторю – с момента первой высадки на Луну прошло восемьдесят лет. Лишь девять лет назад мы организовали там первый жилой поселок. Вот и весь сказ. На Марс нога человека вообще пока не ступала, все это время мы исследуем его дистанционно. Поэтому, Василий, делай выводы.

Он пришел в себя от ударов в голове – бух, бух, бух, его собственный пульс бил набатом. Как будто вынырнул из зоны отчуждения. А затем почувствовал на губах вкус крови, что было не удивительно. Губы были разбиты. Болела и голова, и грудная клетка, все тело. Хорошо, что вроде бы остались целы руки-ноги. Про ребра с такой же однозначностью сказать было невозможно. Что же приключилось?

Было очевидно, что в один миг все полетело кувырком, после чего Вася потерял сознание. На какой срок – оставалось неясным. Главное, что он был жив. За обзорным лобовым стеклом, к счастью, выдержавшим удар, были видны комья какой-то породы. Ничего более без нормального освещения сказать было нельзя. «Муравей» лежал на чем-то, дав сильный крен вперед, из-за чего Иноков, видимо и ударился головой и грудью о приборную панель. Они явно куда-то провалились, чего не должно было бы быть. Вернее, это не входило в его планы, которые уже полетели ко всем чертям.

Самодиагностика «Муравья», к счастью, была жива, как и его информационно-исследовательская система. То есть, «мозги» машины не пострадали. Интересно, с какой высоты они рухнули? А то, что они рухнули, геолог не сомневался. «Муравей» обладал двумя системами движения: основной, колесной и дополнительной – реактивной тягой. Они обе были повреждены и разрушены. Судя по результатам диагностики, с колесной базой все было совсем плачевно – ее просто не осталось. С реактивными соплами ситуация выглядела лучше, но толку от этого не было. Система все равно не даст включить реактивную тягу, дабы избежать дополнительных разрушений конструкции. Да и мощности ее не хватило бы, чтобы выбраться. Получается, ситуация сложилась неприятная.

Василия она могла бы серьезно напугать, не потеряй он сразу же сознание. Теперь же все это воспринималось как какой-то зловещий рок, тяжкий, неприятный. Но не неумолимый. Все еще можно было вернуть под контроль – так ему хотелось думать. И так их готовили в звездной академии – никогда не терять головы.

— Проведи анализ произошедшего. Что случилось? — задал он вопрос информационной системе «Муравья». И по прошествии уже нескольких секунд она выдала ему развернутый ответ.

С большой степенью вероятности, это была лавовая трубка. Русло потока лавы, текущей по нему в ходе извержения вулкана, которых на Марсе было огромное количество. Лава ушла, а русло осталось полостью в породе. Вообще-то на протяжении нескольких лет перед обустройством поселения близлежащая к нему поверхность Марса изучалась довольно досконально. Считалось, что все лавовые трубки в радиусе ста километров были уже выявлены. Обнаружить, что это не так, было, мягко говоря, неприятно. Особенно когда твой транспорт превратился в недвижимый кусок металла и пластика.

Без сознания Вася провел часа три, и сейчас над его головой кружилась пыльная буря во всей ее мощи. Вот теперь она представляла из себя серьезную проблему – а все потому, что глушила своим присутствием любую связь. Связь же была необходима как воздух. Который, кстати, тоже имел свойство заканчиваться. Поэтому стоило пытаться.

— База, база, это «Муравей-7». Слышите меня? База, это… — громко проговаривал, почти что кричал Иноков, запустив неизбирательный режим связи. Неизбирательный – означает, что слышать его мог кто угодно, принимавший сообщения на любой из частот. Именно так было необходимо действовать в режиме аварии или бедствия. Чтобы услышал хоть кто-то.

Но прошло пять минут, а никто так и не ответил ему. И пять минут для такой ситуации казались очень долгим сроком. Обычно товарищу в беде помощь приходила незамедлительно, иного Марс не терпел. Но сейчас все казалось бесполезным. Видимо, буря была довольно обширной, не оставив парню ни малейшего шанса.  Вася не опускал руки, повторяя запрос раз за разом. А что ему оставалось? Жить, пока хватало воздуха, и надеяться на лучшее. И еще – на то, что буря наконец-то утихнет.

Самым неприятным открытием стало то, что кислорода в его «Муравье» было не очень-то много. Изначально двуместная машина была рассчитана на то, чтобы дыхательного запаса хватило двум пилотам на срок до трех суток. Это был вполне приличный запас. Но только регламент периодических кратковременных работ, которые длятся не более трех-четырех часов (а именно к таким работам относилось изначальное задание Инокова), допускал, чтобы запас кислорода не опускался ниже тридцати процентов от максимального. И надо же было случиться тому, что именно в этой машине запас был на грани минимально допустимого. Это означало, что Вася мог ожидать завершения бури еще часов тридцать. Если повезет – тридцать пять. А затем…

Что будет затем, думать ему не хотелось. Каждый час, раз за разом, Иноков исправно выходил на связь и разрывал эфир своим пронзительным голосом – «база, это Муравей-7». Пока безрезультатно. Вернее, результат был один и тот же – буря поглощала его сигнал в своем чреве, не оставляя ни малейшего шанса быть услышанным. Уровень кислорода в аккумуляторе медленно падал. Очень медленно, почти не заметно, но верно и неотвратимо. Понимая это, Вася сделал единственное, что мог в подобной ситуации, – постарался меньше двигаться и дышать неглубоко, насколько это возможно, лишь бы продлить вынужденный режим ожидания еще на несколько часов.

Затем пришел сон. А во сне его уже поджидал Страснодомский, будто ликуя, что наконец-то сможет высказать все своему нерадивому подчиненному. Надо заметить, что сны о работе Васе снились очень редко, больше приходили нелепые фантасмагории, не несшие особого смысла и забывающиеся сразу в момент пробуждения. Так что Иван Дмитриевич, судя по всему, долго ждал своего часа, и ожидание это в итоге было вознаграждено.

— Ну что, Василий, как дышишь? — гремел он грозно. — Хорошо дышишь? Совесть не мучает?

— Д..дышу, — отвечал Вася робко. Находились они вдвоем в актовом зале, единственном помещении марсианского комплекса, не имевшем технического или бытового предназначения. В нем обычно собирались, когда надо было что-то обсудить или когда Короленко хотел поделиться со всеми «марсианами» информацией лично, а не через сухую рабочую рассылку. — А причем тут моя совесть в..вообще?

— Как это «причем»? Ты шутник, что ли? Притом, что не стыдно тебе начальство обманывать? Сказал – мечтаешь о Марсе, работать за троих будешь. А что на самом деле? Ездишь себе, катаешься, кислород казенный тратишь! И ни о чем не сообщаешь!

— Да я же… для общего дела! Да я не просто так! — оправдывался Василий.

— Общее дело, говоришь? — рычал Страснодомский. — А что же поехал один? Сам поехал, сам в бурю залез, один, без общины. А теперь сидишь, кислород тратишь! Нет, так не сработаемся! Слышишь?!

— Слышу… - понуро кивнул Иноков. — Я понял, я оправдаю… И кислород этот ваш постараюсь больше не тратить.

— Вот! Дело говоришь! Тратить – трать, но меру знай! И все у нас с тобой пойдет, как на мази! Понял, Василий? Василий! Василий, слышишь меня? «Муравей-7», слышишь меня?! — взревел вдруг Страснодомский, да так взревел, что Вася аж проснулся от его голоса. Перед глазами плыли цветные круги.

— «Муравей-7», слышишь меня? Вася! Вася, ответь! — кричало устройство связи голосом Страснодомского. Громко так и отчетливо кричало, хотя пылевая буря, судя по всему, еще не утихла. Неужели повезло?

— Слышу! «Муравей-7» на связи! Слышу, Дмитрич! — прохрипел Вася, сам удивляясь своему голосу.

— Докладывай ситуацию! В каком состоянии, цел? — спрашивал Страснодомский.

— Я цел, без серьезных травм, — стал докладывать Иноков. — Походу, рухнул в лавовую трубку. Возможно сотрясение и переломы ребер, но жив. Вся ходовая у «Муравья» в труху. Мне самому не выбраться. И это, Дмитрич, кислород у меня кончается.

— Кислород? Сколько осталось?

— На пару часов, — ответил Вася, глядя на приборы. Цветные круги перед глазами все бежали и не прекращались. Что это было – последствия сна, обезвоживание или начало кислородного голодания? Скорее всего, все вместе, особенно последнее. Дышать было уже тяжело, некомфортно.

— Так-так! — Страснодомский призадумался. — Ты не дергайся там, Вась. Забор проб работает?

— Чего? — не понял Василий. — Мне надо пробу грунта отобрать?

— Не, проверь и скажи мне, работает ли заборник.

Имелся ввиду специальный манипулятор, которым «Муравей» был оснащен для забора проб марсианского грунта. Вася проверил – устройство работало. Манипулятор в нерабочем положении находился в корпусе машины, выдвигаясь наружу лишь при необходимости, поэтому при падении не пострадал.

— Работает, Дмитрич! Так мне отобрать пробу?

— Просто выдвини его и раскрой. Гостинец передам.

— В каком смысле? — опешил Иноков. Он и раньше не замечал в Страснодомском таланта юмориста, а сейчас ему было совершенно не до шуток.

— Вася, мы над тобой! Прямо над тобой я! Передам средство для получения кислорода, последнюю разработку Эйринова!

Так вот в чем дело! Вот почему он так четко слышал этот сигнал – шеф находился совсем рядом с ним и общался сейчас на ультравысокой частоте, легко «пробивающей» пылевую бурю метров на сто. Но как они его отследили? По маячку? В этой буре, которая не прекращалась ни на секунду, тот должен был быть совершенно бесполезен. «Неважно, — подумал Вася, жмурясь и чуть ли не плача, — главное, они нашли меня».

— Выдвигаю заборник! — крикнул он срывающимся голосом, а затем стал ждать. И ждал еще минут десять, надеясь что связь больше не прервется.

— Принимай груз! — раздалось по связи через десять минут. — О своем состоянии докладывать не забывай! Сейчас, уже скоро подгоним грузовой транспортер и попробуем тебя достать.

Вася втянул обратно манипулятор заборника проб, а потом запустил процесс получения образца. С легким пшиком произошла разгерметизация камеры приемника. Внутри металлического полуцилиндра лежал упакованный в прочную пленку небольшой предмет размером со спичечный коробок. Он был очень холодный. Было совершенно непонятно, что с ним делать дальше. Иноков поднял его, повертел в пальцах, но понятнее не стало. На нем даже маркировки не было. Да и не до проявления фантазии ему сейчас было.

— Груз получил, — выдохнул он, — что с ним делать?

— Просто вскрой транспортную упаковку, положи где-нибудь в кабине и жди. О своем состоянии докладывай.

Внутри был крохотный брусок плотной субстанции, чем-то похожий по виду на пемзу, но гораздо тяжелее, желтовато-серого цвета. Вася положил его на приборную панель и стал ждать. К своему изумлению, примерно через пять минут он обнаружил, что дышать ему стало значительно легче. При этом с самим бруском совершенно ничего не происходило.

— Работает! — доложил он по связи. — Кислород пошел, вроде. Дышу лучше. Теперь бы выбраться отсюда.

— Замечательно, что работает! — ответил ему незнакомый голос. Видно, Страснодомский был там не один или вовсе отлучился. — А теперь ждите, помощь в пути.

Ожидая своего спасения, Иноков сидел, смотрел на странный брусок и думал, что ему теперь делать дальше. За жизнь свою он больше не переживал, но пришло напряжение другого рода. Ведь теперь ему придется вести отчет за то, что он самовольно покинул безопасный периметр и, никого не оповестив, углубился в самое сердце пылевой бури. Сам чуть не погиб, технику поломал. Нарушил кучу инструкций и вообще повел себя безответственно, будто пятнадцатилетний мальчишка. Вышвырнуть из программы его пока не смогут чисто технически, по крайне мере, до следующего рейса экспедиции, до которого еще полгода. Но какое будет отношение?

Мысли эти были нерадостные, даже несмотря на чудесное спасение. Да и с аномалией-призраком ему разобраться не удалось. Все пошло не так. Спасибо разработкам Эйринова – сам хоть жив и здоров остался.

Помощь подоспела примерно через час. Это был громадный грузовой транспортер, что-то наподобие движущегося крана, оборудованного несколькими типами захватов, в том числе и магнитным. Парень никогда не видел, чтобы их использовали вне космопорта и грузовых площадок комплекса. Как оказалось – такая возможность была предусмотрена даже в режиме эвакуации на неустойчивой поверхности, как здесь. Эйринов при разработке данного вида техники заложил ее именно для проведения аварийно-спасательных операций. Нужда в которых возникла впервые за два года – все благодаря Василию Инокову.

— Ну что, Вася, — это опять был Страснодомский. — Сейчас и опробуем, насколько наш кран устойчив. Ты провалился метров на двадцать вниз, ты в курсе? Поэтому сейчас либо тебя поднимут, потрясет немного, либо к тебе прилетит транспортер, что лично меня не порадует.

Но, к счастью, обошлось без казусов. Магнитный захват накрепко вцепился в крышу «Муравья» и неспешно поднял его из разлома. Иноков мог наблюдать лишь за размытыми тенями и силуэтами, так как буря не давала ему нормального обзора. Но сейчас он четко осознавал – спасен. В крупном, метров шести высотой объекте, похожем на угловатого монстра, он опознал «Геракла» – большой транспортно-исследовательский модуль, на котором обычно перемещались целые экспедиции (тот мог брать до двенадцати человек пассажирами, помимо двух пилотов). «Геракл» был защищен получше «Муравья» и разнообразным оборудованием нашпигован под завязку. Наверняка в нем сейчас и находился Страснодомский. Громадный силуэт транспортера угадывался где-то сбоку.

— А вот и наш герой, — вновь появился на связи Иван Дмитриевич. — С днем рождения, Вася. Ну, а теперь домой.

Разговор между ними состоялся через два часа, в медицинском пункте комплекса, куда Василия определили сразу же по возвращении в родные пенаты. Врач оперативно провел сканирование всех жизненно важных параметров и определил, что все на самом деле лучше, чем могло бы быть. Переломов ребер у Васи не было, а лишь сильные ушибы, которые через неделю пройдут. Присутствовало легко сотрясение, все же сознания просто так не теряют, но не критичное. В целом, через неделю парень мог возвращаться к работе. Если, конечно, ему это еще позволят.

Ну а уже потом к нему в палату (она даже не была отдельной комнатой, в таких лечили по-настоящему тяжелых пациентов, а просто закутком с кушеткой, отделенным от общего пространства ширмой) пришел Страснодомский.

— Ну, покатался? И что теперь прикажешь с тобой делать? — спросил начальник, хлопая себя ладонью по бедру.

— Извини, Дмитрич… Виноват, — это все, что Вася смог из себя выдавить. Оправдания в голову совершенно не шли.

— А то! Конечно, виноват. Ладно хоть жив-здоров. От полевых работ на ближайшие два месяца я тебя, стало быть, отстраняю. Дальше будет решать Короленко и земная комиссия.

— Я понимаю, — тихо пробормотал Вася. — Больше такого не повторится, клянусь. Это было ради науки.

— Дорогой мой, — подался вперед Страснодомский, — я все понимаю. Что ты не для себя, не ради шутки туда полез. Было бы по-другому – отстранил бы бессрочно. Я хочу, чтобы ты работал тут, ты парень талантливый, просто горячий и неопытный. Но теперь не от одного меня все зависит. Будем надеяться на лучшее. Скажи спасибо, что успели тебя найти.

— А как, как вы нашли меня? Неужто маячок не потерялся в бурю?

— Шутишь? Конечно, потерялся. Когда ты с «Муравьем» не появился после смены, дежурный по ангару забил тревогу. Мы отследили твой маршрут по логам маяка километра на три от комплекса, а дальше – все, голяк. И только направление известно. Нам помогла новая технология Эйринова, которую еще и протестировать толком не успели. Вот и выпал шанс.

— Что за технология?

— Новейшая разработка Павла Эйринова, прототип доставил с вашей экспедицией, но до сих пор руки до проверки не доходили. И тут ты со своей аномалией. Предварительное название – резонансное сканирование. Чем-то на сейсморазведку похоже. Прибор излучает волны, которые, распространяясь, вступают в резонанс с окружающей породой и объектами. Работает через твердую поверхность, грунт, на расстоянии до пяти километров. Мы можем определить предметы, которые резонируют по-разному, а следовательно – являются разнородными, их положение и примерные размеры. Проще говоря, мы искали объект, который отличается от обычного марсианского грунта, а по размеру схож с «Муравьем». Искали вслепую, только резонансным сканированием. И нашли! Нашли бы и быстрее, будь прибор уже настроен, а у мужиков – опыт работы с ним. Удобная штука.

— Нда… Повезло мне, — проговорил Иноков, откидывая голову.

— Еще как! При том, что мы протестировали на тебе не одну, а сразу две новых технологии Эйринова. Это я не считаю испытания грузового транспортера в аварийном режиме. Помимо резонансного сканирования, мы на тебе дыхательный брикет опробовали.

— А что это и как работает?

— Как работает – ты видел. При нагревании выше нуля по Цельсию начинает выделять кислород. Чем-то на кислородную шашку похоже, но только не требует специального оборудования, намного удобнее, и совершенно безопасно. За этими брикетами будущее. Их возможно выпускать каждый со своей скоростью истечения кислорода. Этот был сделан специально для «Геракла», который существенно больше «Муравья». Выбирать не приходилось. Но если бы задержались с твоей эвакуацией, то гипероксию ты бы точно схватил.

— Тоже разработка Эйринова?

— Ну разумеется.

Вася полежал немного молча, думая о чем-то своем. Он был по своей собственной неосторожности на волосок от гибели. А спасли его технологии, о которых он даже не догадывался. Причем все эти технологии родились из идей одного и того же человека. Без которого марсианская миссия так бы и оставалось мечтой, как говорил ему научный руководитель.

— Дмитрич, я сейчас понимаю, что обязан жизнью Павлу Эйринову, — произнес он наконец. — Вот это человечище. Скажи, ты ведь тоже стоял у истоков марсианского проекта. Ты лично с ним знаком?

— Ну как же, — ответил Страснодомский уклончиво, — пересекались пару раз. Было дело.

— Знаешь, — продолжал Василий, — я виноват. Я дурак. И если меня отстранят полностью, вывезут со следующим кораблем, то первое, что я сделаю по прибытии на Землю, – отыщу Эйринова. И буду благодарить его за жизнь свою, что дурака спас. За все благодарить буду. За то, что Марс теперь наш. За нас всех. Он, конечно, и так, наверное, в благодарностях купается, но я чувствую, что должен сказать это.

— Да погоди ты, — улыбнулся Иван Дмитриевич. — Отстранят… Посмотрим, Вась. Надеюсь, продолжим работу. Урок ты свой получил, теперь до конца жизни помнить будешь. А Эйринову твоя благодарность ни к чему. Он это не ради славы делает, уж поверь.

— Ну, тебе то легко говорить. Вы же знакомы. А я в долгу перед ним…

Страснодомский на пару секунд задумался о чем-то, отведя взгляд.

— А знаешь, я могу рассказать про Павла Эйринова. После произошедшего, — произнес он наконец. — Всего пара недель осталась. Ты даже проговориться не успеешь.

— Проговориться о чем? — поинтересовался Иноков. Шеф обычно не имел привычки разговаривать загадками.

— О том, кто такой Павел Эйринов.

— А в чем подвох? — переспросил Вася, даже приподнявшись на кушетке. — Павел Эйринов, русский ученый, академик, физик, математик, инженер, вдохновитель марсианской миссии. Это каждая собака, пардон, знает.

— Нет никакого Павла Эйринова, — вздохнул Страснодомский.

— В каком это смысле – нет? — чуть ли не закричал Вася. Он бы и вскочил с кушетки, но боль в груди напомнила, что лучше не совершать необдуманных действий.

— В прямом. Нету. Не кричи ты так, врачи прибегут. Дело в том, что Павел Эйринов – образ собирательный.

— Что? — переспросил Василий. — В каком смысле – собирательный? Ты хочешь сказать, что Павел Эйринов – просто псевдоним, за которым скрывается несколько человек?

— Ну, не то, чтобы несколько. Скорее – несколько тысяч, — подчеркнул шеф. — Просто послушай. Павел Эйринов – это эксперимент. За этим именем скрывается множество талантливых ученых и изобретателей. Большинство из России, но есть и из других стран. Китай, Индия, Иран, Корея. Европейцы тоже есть. И с латиноамериканского континента не меньше сотни. Это очень талантливые люди, будущее нашей страны и всего мира, которые работают над одной общей целью. Скажем, я точно знаю, что резонансное сканирование придумали ребята из Новосибирска. А дыхательные брикеты создали русские ученые совместно с китайскими коллегами. Вот так вот.

— Но зачем? — пробормотал Вася. — Зачем же скрывать такое? Не понимаю.

— Как я уже сказал – это был эксперимент. Дело в том, что людей можно очень условно разделить на два типа: создатели и потребители. Потребители – отличные исполнители, часто весьма серьезные специалисты своего дела. Этого не отнять. Только делают они это дело не ради самого дела, а для себя. Основной их интерес, как правило, – деньги. Ну, либо деньги и положение в обществе, ради этого и трудятся. Создатели же стремятся к новому, к развитию, иногда даже в ущерб собственным интересам. И руководителями сообщества, направленного на развитие, должны быть именно создатели, а не потребители. Потому что создатель будет развивать и совершенствовать свою цель, а потребитель – просто максимизировать приток денег в свой карман.

— Ну и как же их тогда делить? — спросил Вася.

— Во! — хохотнул Иван Дмитриевич. — Молодец, правильные вопросы задаешь! Мы не можем их просто взять и разделить. Это уже фашизм какой-то выходит. Дискриминация. Но мы можем сделать так, чтобы они поделились сами. В этом и состоял эксперимент. Марсианская миссия всего лишь была поводом для его проведения, как глобальная, разноплановая и всеобъемлющая задача для развития России и всей земной цивилизации. Талантливым ученым, инженерам, конструкторам и мыслителям предлагалось следующее: им дается шанс воплотить свои самые смелые идеи, мысли и разработки в жизнь. При этом сами они с этого не получают ни копейки денег и ни грамма славы. Государство предоставляет им все необходимое оборудование, все технологии, все пути реализации идей. Но все это – на основе добровольного энтузиазма. Более того, имена ученых так же не должны разглашаться. В итоге те, кого в их деятельности интересовала лишь выгода, отказались от подобного предложения, ведь оно не сулило им ни прибыли, ни известности. А сам эксперимент должен был продолжаться пять лет. Пять лет – это много. Ни у кого, охочего до денег и славы, не появится желания участвовать в подобном. Так родился Павел Эйринов – из тысяч энтузиастов, готовых ради реализации своих идей пожертвовать благами социума. Но это был лишь первый этап. Далее, уже в рамках сложившегося сообщества, проходил естественный отбор. И его устраивали сами участники эксперимента. С теми, кто, прямо скажем, не дотягивал до общего уровня, пришлось распрощаться. Никакого кумовства, никаких закулисных игр. Все, кто теперь составляли личность Павла Эйринова, оценивали своих собственных коллег, их идеи и работу. Каюсь, я был одним из тех, кто прошел первый этап отбора, но не выдержал второго. Талантом не вышел. Самое смешное, Вась, я не жалею об этом. Даже рад.

— Почему, Дмитрич?

— Да потому, что в итоге я оказался здесь. И понял – здесь мое место. А так бы на Земле остался, как все участники эксперимента. Пусть. Пусть они придумывают, изобретают, строят планы, а мы с тобой все это воплотим! Это же замечательно. Вот и вся история, собственно. Вот, кто такой Павел Эйринов. Тысячи талантливых энтузиастов, для которых развитие цивилизации важнее денег и даже собственного имени.

— Тогда почему ты сейчас мне это рассказываешь? — спросил Вася. — Я кремень, я никому, честно. Но все равно ты нарушаешь чистоту эксперимента, получается?

— Эх, — махнул рукой Страснодомский. — Я же упомянул, что на эксперимент выделено пять лет? Сейчас у нас март пятьдесят пятого года. Срок выходит через две недели. Так что потерпи эти дни, будь добр. За каких-то пять лет мы достигли того, во что в мире мало кто верил. А Марс – Марс только начало. Технологиям плевать, где их применяют. Главное – во благо. Эксперимент оказался не просто успешен, а ошеломляюще успешен.

— Ну а дальше? — спросил Иноков. — Что будет дальше, ты как считаешь? Вот эксперимент завершится. Имена ученых будут рассекречены, как и информация о них. И? Что дальше-то? Запускаем новый эксперимент?

— Вась, ты, наверное, не понял, — вздохнул Страснодомский. — Эксперимент состоял не в том, чтобы создать марсианский проект. Марсианский проект – лишь его необходимый фон. Эксперимент состоял в том, чтобы создать сообщество. Сообщество людей, объединенных идеей развития своей страны и мировой науки в целом. Сообщество лидеров, которые не будут жертвовать своими принципами и талантом ради низменных идей. Сообщество, которое доказало свою жизнеспособность и эффективность. И это сообщество создано. А теперь мы выпускаем его в мир, где оно будет существовать открыто и самостоятельно. На его базе мы улучшим наше собственное общество, наши цели и идеалы. И заметь – безо всякой дискриминации. Эксперимент успешен, завершен, и в новом нет нужды. Надеюсь, и не будет.

А Вася Иноков-то полагал, что Марс – предел его мечтаний. Возможно, раньше так оно и было. Но сейчас он был лишь куском паззла, частью общей картины, хотя и центральной. И над картиной этой трудились тысячи неизвестных гениев, которым неизвестность совершенно не мешала творить. Получается, были вещи и поважнее, и поинтереснее Марса, а именно – целый мир, его собственный мир, уже хорошо изученный, но все еще далекий от совершенства. Но возможно, что Павлу Эйринову удастся это поменять.

— Эх, Дмитрич, — протянул он. — Я тогда еще в аспирантуре учился. А будь я чуть старше, будь в курсе, сам бы поучаствовал в эксперименте. Теперь буду жалеть, что не свезло.

— Не жалей, Васька. Эксперимент – он всегда далек от идеала. Но теперь в России, да и не только, есть целая самоорганизующаяся система талантов и творцов, частью которой ты в недалеком будущем вполне можешь стать. Если, конечно, Сан Саныч из тебя всю дурь не выбьет.

— Ах, да. Аж из головы вылетело, что меня ждет нелегкая беседа…

— Не жалей, — повторил Страснодомский, вставая. — И не паникуй. Что-нибудь придумаем. Ты мне живой и здоровый очень пригодишься. А теперь – отдыхай.

Когда начальник ушел, Вася долго еще был на нервах, его мысли метались в голове, не находя покоя. И дело было не только в том, что он сумел избежать верной гибели, а сейчас томился в ожидании наказания за глупость. Ведь теперь он знал великую тайну Павла Эйринова, которая перестанет быть таковой всего через пару недель. И масштаб ее поражал.

А когда парень, получив питание и порцию лекарств, все же уснул, сны привели его в будущее, в котором на карте родной страны горели сотни тысяч точек, ярче сильнейших ламп. И одной из точек был он сам, Вася Иноков. Кто знает, может быть, сон этот являлся пророческим.