Переводчик

– Серёжа, я охотно верю, что твой лучший друг – воскресенье!

Надежда Александровна с трудом сдерживала улыбку, пытаясь оставаться строгой, в то время как по всему кабинету французского языка катился весёлый смех моих одноклассников.

Я стоял у доски, заметно краснея и даже не пытаясь оправдываться, ибо у реплики «Я не учил», как считает наша «француженка», из уважительных причин бывает только одна – смерть. Ну, что я могу сейчас ей ответить? Что в страшных снах я видел этот безполезный предмет с момента его появления в сетке расписания?  Что каждое слово этого «самого красивого» языка мне вовсе не ласкает слух, а, напротив, режет его? Да и что я, собственно, сказал не так? Задание было – составить небольшой текст о своём друге. Я же присутствую всё-таки на уроках, запоминаю что-то…

– Мон ами сопель Диманш! – отчеканил я за секунду до раскатов смеха. Рассказать я хотел о Димане Жохове, моём друге с песочницы, не разлей вода. Только вот оказалось, что подобранный мною «французский» вариант имени Дима, чисто интуитивно подобранный, переводится как название моего самого любимого дня недели. У нас, увы, шестидневка. За окном виднелись хмурые питерские девятиэтажки, а над ними – яркое голубое пятно весеннего неба. И по этой бездонной сини, как знак вольной воли, как зов воспарить выше обстоятельств, прочертил свой белый путь какой-то лётчик. Я тихонько вздохнул. Вот бы сейчас оказаться на его месте…

– А с манерой ты, Серёжа, отлично угадал, – добавила Надежда Александровна, продолжая сдерживать скупую учительскую улыбку. – Звучит вполне по-французски. Есть у тебя чуйка! Очень созвучно известному проливу…

 – Ламанш? – Неловко переступая с ноги на ногу, с надеждой переспросил я. «Француженка» удивилась и несколько растерялась.

– Дюма читал, Надежда Александровна, – успокоил её я, уже не краснея. Известный пролив между Францией и Британией спас меня от неминуемой двойки. Учительница, назидательно покачивая головой, рисовала в моём дневнике жирный трояк. Ну, что ж, трояк, так трояк. Эту вполне устраивающую меня оценку я получал  всю дорогу. Если не за красивые глаза, то за красивые реплики, которыми зачастую спасал свою успеваемость.

Французский  язык так и остался в числе моих самых нелюбимых «троечных» предметов вплоть до окончания школы. Вот только взросление накрыло меня неминуемым осознанием: впереди – институт. Учиться по принципу «тройка ни к чему не обязывает» я больше не хотел. Кстати, поступать в вуз мы собирались вместе с тем самым «Диманшем»:  Жохов тоже выбрал юрфак. А там с первого курса всем читали английский, ещё и его учить придётся! И, хотя он считался для будущих правоведов дисциплиной непрофильной, перепутать  «зе даджа» с «зе прозекьюшеном» считалось весьма непростительным. Вот я и боялся не столько вступительных испытаний, сколько за этот самый пресловутый инглиш. Ну, не люблю я языки. Не заходит, как сейчас говорят.

***

Оранжевое солнце тонуло в перистых облаках, состоящих из всех оттенков розового, сиреневого и фиолетового. Вся эта картина была написана на фоне растёкшегося по небесному холсту ультрамарина. Вдалеке на холмах синела в туманной дымке сиреневая тайга. От величия и нежности красок невозможно было оторвать глаз. В густую тишину вплывали песни кузнечиков и вечерних птах, густо расселившихся по кустам жимолости, шиповника и боярышника. Где-то вдалеке играл рожок местного пастуха. Лепота, да и только! Так бы и любоваться всей этой красотой и простотой целую вечность… Вечность? Да, это самое подходящее слово для сегодняшнего вечера.

Запах пряных трав будоражил воображение. Мне вдруг  захотелось бежать босиком по ковру этих мягких трав, куда глаза глядят, кричать во весь голос птицам, лесному зверью, облакам! А потом упасть в каком-нибудь деревенском стогу, колючем и душистом, и снова смотреть на небо снизу вверх, впитывая в себя его высоту и чистоту…

– По виманам! – голос Маноуса, словно нож, разрезал эту идиллию и заставил меня броситься в проём открытого люка. Я не видел неприятеля, но краем глаза зафиксировал разительные изменения в картине, кою наблюдал мгновением раньше. Небо словно свернулось в кулёк, его ультрамарин в миг перетёк в какой-то тревожный сиреневый оттенок. Птицы умолкли, только откуда-то сверху раздался резкий, как голос моего командира, крик какой-то хищной твари. Это был дрон-разведчик противника.

***

Наша разведка днём раньше засекла появление вражеского флота у поверхности планеты, столкновение было неизбежно, но мы не думали, что нас обнаружат так быстро, и не были готовы к решающей битве. Враг намного превосходил численностью и вооружением. Сотнями лет космопираты наращивали свою ударную мощь, чтобы решать свои «вопросы» вот так, с наскока, за считанные секунды. Видимо, сейчас придётся отступить на ближайшие безопасные земли. Отступить и крепко подумать, как жить дальше: бороться или навсегда отказаться от позиций на своей законной территории. Согласно имевшемуся между цивилизациями Уложению, мы имели полное право занять лучшие земли – при условии, что обнаружили их первыми. Их корабли прибыли сюда намного позже, когда мы уже обживались здесь, знакомясь с местным населением в трудовых буднях и вечерами за песнопениями и танцами.  

Ах, какими были эти вечера! Протяжные, ладные мелодии растекались по полям и пашням, словно молочные реки в кисельных берегах! Запевала всегда одна из женщин, после подхватывала вторая, затем ещё и ещё! Сотни голосов вплетались в этот венок звуков, углубляя русло песенной реки. Словно волны, бережно качались слова, густел воздух. Постепенно в песню вступали мужчины, и тогда она начинала гудеть, словно пчелиный рой, заставляя воздух наполняться всей вселенской силой. Каждый раз мне хотелось подпеть, но, к сожалению, я не знал слов. Я довольно сносно научился общаться с местными на их языке и мечтал о том, что когда-нибудь спою с одной из здешних красавиц Весеннюю Песнь Любви…

Ах, какими были эти сударушки! Только в сказке сказать, да никто не поверит… Пойдёт такая в хороводе, да в глаза тебе заглянет своими синими бездонными очами, и утонешь ты в них, пропадёшь весь, без остатка. Возьмёт за руку, и продёрнет тебя, словно током, от пят до макушки. Не сможешь потом ты забыть этот взгляд и это касание всю свою жизнь. И пойдёте вы с ней неспешным шагом по хороводу жизни, взяв за руки своих детей, внуков и правнуков…    

***

Мы учили их простым навыкам, до которых самостоятельно они бы дошли не скоро. Показали, как добывать из берегов водоёмов болотную руду – до той поры у них не было железа. Научили гнуть древесину и делать колёса для повозок. За это они щедро угощали нас медами и тёплым парным молоком, мы были желанными гостями на их праздниках и посиделках. Местные приняли нас за богов, поскольку мы пришли с неба. Мы не переубеждали их. Этот народ, добрый и беззащитный, называл себя роусы. На этой поцелованной Богом земле и защищаться-то доселе было не от кого. Было, пока не появились мы…

Счастливый случай вместе с поисковым  талантом нашего командора Бодонура привёл нас именно сюда, на лучшую часть голубой. Место посадки он выбрал по наитию, и сразу попал в точку. Лучшее, пожалуй, место – с добрым, не жарким солнцем и кристально чистой водой, кою мы на своей погибающей планете уже не видели последние сотни лет.  Это были безкрайние луга с душистым разнотравьем, перемежающиеся тенистыми лесами и перелесками, поросшими таким разнообразием деревьев, что казалось, местные их названия не выучить за всю жизнь! Леса эти были полны пернатой и пушной живности. Водились и крупные звери, иногда поднимающиеся на задние ноги и удивительно напоминающие человека со звериной мордой в густой бурой шкуре. Местные называли их берами, а мы прозвали медведями – заведующими мёдом – уж больно падки они были до этого лакомства. Зверьё это было не опасно для человека, а напротив, вертелось постоянно возле жилья и иногда даже помогало в хозяйстве.

Лучшего места обитания для нас найти было просто невозможно, и мы твёрдо решили: после освоения новой «живой» планеты обязательно вернёмся домой с подробным отчётом и настоятельными рекомендациями перебираться сюда с нашей старушки, совершенно обезвоженной, овеваемой песчаными бурями и сотрясаемой множеством молодых и старых вулканов. Нас, звёздных пилотов космической разведки ждут дома, ждут как спасителей и победителей.

А победу одержать крайне не просто. Главным нашим врагом была пиратская раса известного звёздного разбойника Аджуба, державшего в страхе многие планеты Конфедерации.

Аджуб, нарушая Уложение, применял запрещённое оружие – Посох Смерти, наводивший ужас на всё живое, ибо испепеляющая сила  Посоха не оставляла никаких шансов ни человеку, ни технике, ни планете. Нас спасала только обшивка кораблей, пробить кою выпущенный из Посоха огненный луч не мог. Наши инженеры долго работали над этим  сплавом, и, когда, наконец, получили его,  виманы стали для нас самым безопасным местом во время безжалостных атак врага. Мы немедленно воспользовались этим обстоятельством и снарядили звёздную поисковую экспедицию. Обнаружив наш флот, уходящий от Дэи, пираты отправились следом.

Люди Аджуба практически уничтожили нашу родную Дэю, но, в ходе постоянных войн смертельно заразили и свою собственную землю. И вот жители обеих планет –  пираты-аджи и мы, дэяне, – отправились на своих кораблях на поиски нового, пусть временного пристанища, пригодного для счастливой и здоровой жизни. Большинство зрелых мужчин пожелали оставить свой кров и отправиться к неизведанному, чтобы обрести свой новый дом и впоследствии переправить туда свои семьи и других сопланетников. 

***

Пиратские корабли появились на голубой планете не сразу. Возможно, они пытались найти другое место для жизни, отклонившись от нашего курса. Несколько счастливых месяцев мы, экипажи первых «ласточек», жили в этом раю среди гостеприимных роусов, купаясь в неге сладостного климата, живительной влаги и человеческого тепла. Мы почти поверили, что Аджуб отстал от нас, и больше мы его никогда не увидим, когда дрон-разведчик закликал голосом ястреба, предупреждая о приближении вражеского флота.

Пираты имели полное право занять другие земли, далёкие от роуских, на это мы и рассчитывали. Места на голубой планете хватило бы для всех. Но видимо, что-то пошло не так. Может быть, климатические условия им пришлись не по нраву. Может быть, те земли ещё не были освоены человеком, а лишние усилия в планы ленивой пиратской шайки не входили. А может быть, решили напасть просто из вредности, на то они и пираты. Так или иначе, в один из волшебных роуских душевных вечеров, мы оказались перед фактом: корабли Аджуба приближались к нашей стоянке.

– По виманам! – голос Маноуса, нашего штурмана, разрывал мои наушники. Командор Бодонур и штурман уже заняли свои места в рубке управления нашего головного корабля, спешно приводя виману в боевое положение. Занимая кресло второго пилота, я увидел в иллюминаторе, как мои сотоварищи бежали к своим кораблям.

Сражение было недолгим. Точнее и сражения-то никакого не было. Чёрные трезубцы кораблей Аджуба появились в один миг на горизонте, и почти сразу же мы увидели лучи, разрезающие воздух там и сям. Их, казалось бы, хаотичное движение было опасным для всего живого, но, по-видимому, в этот раз у пиратов не было цели сражаться. «Пуганые…» – пронеслось у меня в голове, и в тот же миг в наушниках прозвучала новая команда. Мы дали предупредительный залп в сторону пиратов. Виманы и всё поселение местных, стоящее невдалеке, были надёжно прикрыты нашим огнём. «Ну, что? Убедилися?» – спросил я мысленно пиратов, когда всё стихло, и небо снова очистилось. Они, конечно же, меня не услышали. А жаль. Тогда я ещё не знал, что пообщаться с ними мне всё же придётся, и очень скоро.   

***

Я был рождён в касте переводчиков. Нас было не много, и поэтому каждого из переводчиков очень ценили. Ценили ещё и потому, что знание языков нашим прадедам досталось нелегко. Они получили его отнюдь не на школьной скамье, а в смертельно опасных предприятиях, внедряясь, как настоящие разведчики, во вражеские станы. Последующим поколениям было значительно проще – добытые предками языки просто передавались из поколения в поколение. Свои знания я и получил от деда по материнской линии. Он просто разговаривал со мной на двух языках: сегодня на родном, а завтра, будь любезен, говори на аджуби, языке тех самых пиратов, людей Аджуба. Дед всегда уважал мой выбор, но твёрдо считал, что обязан передать мне свои умения. А уж тогда, когда я их освою, пожалуйста, флаг в руки, хоть шутом у Императрицы. Что это означало, мне было непонятно, но явно было чем-то обидным и недостойным.

Король пиратов правил ими уже много веков. Посему и людей его называли аджами, а язык, соответственно – аджуби. Так что я был переводчиком с пиратского, мерзкого, каркающего, скупого, грубого языка.

Если честно, я терпеть его не мог. Он у меня в печёнках сидел, что называется, и только уважение к деду вызывало во мне некое подобие прилежания, и я зубрил кривые картавые гнусавые слова, повторяя за ним: арран… ийян… ладорэ… Благодаря деду, годам к двенадцати я довольно сносно говорил на аджуби. Однако, в силу отвращения к этому языку, даже сейчас, в зрелом возрасте, не чувствовал его, не владел языковыми тонкостями. К тому же язык аджи постоянно обогащался новыми словами и смыслами, знать которые мой дед попросту не мог. А пираты отнюдь не были лишены чувства юмора и страсть как любили подперчить свои выражения! Соответственно, я владел некой устаревшей версией вражеского языка на фоне весьма ограниченных познаний и полного неприятия его глубинной сути.

Да… Видимо, аджуби – это совсем не моё. То ли дело – язык роусов! Плавный, напевный, словно убаюкивающий своими интонациями. Но когда бушевали страсти, они начинали качаться, словно утлая лодочка в шторм, от самого низкого до самого высокого тона, показывая всю мощь говорящего, не оставляя никаких шансов для возражений и несогласия. Я увлёкся им сразу, как только услышал первые звуки их речи! Мы говорили с местными, почти не зная слов, но понимали друг друга. Это волшебство заставляло погружаться в их язык глубже и глубже. У меня было такое ощущение, что он изначально прописан в моих ДНК, надобно только вспомнить, вытащить его наружу из глубин подсознания!

***

Я полюбил язык роусов, но моя профессия требовала разговаривать на аджуби. На переговорах между сторонами на меня, как на переводчика, ложилась огромная ответственность. Любая ошибка могла привести к искажению смысла и иметь серьёзные последствия. А переговоры неизбежно будут и, по всей видимости, уже в самое ближайшее время…

Бодонур подошёл неслышно, и я вздрогнул, когда он взял меня под локоток и увлёк за собой со словами:

– А ну-ка, родной, пойдём-ка, перетрём с тобой вот этот документик. Чего хотят? – В руках у командора был свиток, скриптус, как говорят аджи. На таких свитках обычно пишут договоры и соглашения, желая оставить их для истории.

– Что это? – не удержался я от вопроса.

– Много будешь знать… забудешь и свои пять, – пошутил командор, и сунул свиток мне в руки. – Читай. Нашли в траве после прилёта аджей, – добавил он добродушным тоном.

– Назначают переговоры… – я водил пальцем по свитку, складывая слоги в слова, а слова – во фразы. – Дословный перевод могу сделать чуть позже, но смысл такой: завтра во время меридианного солнцестояния в нейтральной точке с координатами такими-то… со стороны аждей – Сэт, брат Аджуба… вооружённое сопровождение разрешено. Как-то так, командор. Пойдём?

– Нет, притворимся обиженными и отсидимся дома, – скорчил смешную рожицу Бодонур и добавил на всякий случай, – Знамо дело, ясен пень. Ты же хочешь отточить свой аджуби? Вот тебе наш дорогой Аджуб и случай подогнал, грех не воспользоваться.

***

Я ворочался всю ночь и никак не мог заснуть. Мне всё чудился дед, качающий укоризненно головой и глядящий на меня так, словно я – только что нашкодивший малец, воровавший яблоки в соседском саду. Стоп, стоп! А что такое «яблоки?» Что такое «сад»? Чертовщина какая-то лезет в голову! Дед, дай хоть чуточку поспать, завтра важный день…

***

– Арран ийян! – прохрипел Сэт с таким свирепым видом, словно не здоровался, а пугал. Это был огромного роста дурно пахнущий аджи с чёрной банданой на голове и грязными свалявшимися дредами. Цвет его когда-то чёрного комбеза переливался всеми цветами радуги, но не от праздничного вида, а от того, что давненько был не чищен и сиял пятнами машинного масла и копоти. Брат пиратского короля явно не был отличником и послушным мальчиков в детстве. За его спиной стояли два быкообразных громилы весьма похожего вида.

– Намах отто! – коротко гаркнул Бодонур.

Это были типовые приветствия, переводить их было без надобности, и я стоял, как вкопанный, по правую руку от Бодонура, в ожидании следующих слов пирата. Поляна, где происходила встреча, полнилась звуками лесных обитателей, трава под ногами манила снять жаркие берцы, солнце палило так, что солёные капли текли по лицам переговорщиков. Хотелось поскорее закончить эту томительную процедуру и смочить горло живительной влагой из походной фляги. Ах, если б я знал тогда, какую жажду испытывал в том момент наш собеседник! Может, и переговоры пошли бы в ином русле…

– Аннад ладорэ теяз, маур томак иззан! – прокаркал Сэм. – Гор ноуз ит! Вэд ирман сот, сэтта моуз аннад?

Судя по интонации, это был вопрос. Ещё бы знать, что ему надо… Я напряг все свои извилины, чтобы понять, простить и… перевести-ть. Но смысл ускользал. Эх, дед! Видать, в твои времена аджи были другими… Только за одно слово я мог ручаться на все сто: «аннад» – вода, «аннад ладорэ» – чистая вода. Что-то ещё про приземление… Или наоборот про отлёт… Одно и то же слово имело сотни значений в зависимости от интонации или его места в предложении. И вот это «гор ноуз» могло значить что угодно! Чёртов аджуби! Дурацкий язык! Стояла неловкая тишина, и даже птицы почему-то притихли, словно ждали моего перевода.

Бодонур тоже ждал. Я издал досадливый стон и через силу выдавил из себя:

– Они хотят, чтобы мы покинули землю с хорошим климатом и чистой питьевой водой... – И добавил тихо, – Похоже на то…

– Похоже, или так и есть? – Так же тихо сквозь зубы процедил Бодонур.

– Да бес его знает, вроде так…

– Ну, смотри, родной… Синем по красному. – И уже громко, обращаясь к пирату добавил, – Мы не можем нарушить Уложение и покинуть земли, ставшие нам второй родиной!

– Энудо мид сарро, ноуз гор самоти! – перевёл я уверенно.

Серовато-жёлтое лицо Сэта почему-то выразило удивление, а крючковатый, почти звериный нос дёрнулся так, что по бокам от него заиграла складками кожа, покрытая мелкой щетиной. Птицы облегчённо зачирикали вновь, и ещё больше разошлись в своём безпокойстве при следующих словах аджа.

– Аннад вач, аннад дуэдо тиуро! Гор ноуз этпак! Тубу вимана макут! Ману этиро донус аннад! – Сэт, похоже, начинал терять терпение, а я судорожно искал ускользающий смысл его речей. «Вода… вода… вода…» Понятно, что вы хотите воды. Я тоже хочу. Но убираться отсюда – это как-то невежливенько совсем… И снова это «гор ноуз», теперь уже точно понятное вкупе с презрительным «этпак» – «бледнолицие». Это он нас так обласкал.  

– Грозится воду отравить, если мы не улетим, – перевёл я Бодонуру. – Говорит, отравим, к чертям, и убираться отсюда придётся и вам, и нам.

– И чертям… Это они могут, да…

Немного подумав, Бодонур процедил сквозь зубы:

– Хорошо, пусть отравляют. Мы тоже улетим, предавать Уложение мы не будем ни при каких обстоятельствах.

Я перевёл Сэту слова своего командира.

Пират почему-то был удивлён ещё больше, будто впервые слышал об Уложении и о том, что оно является для нас законом, обязательным для исполнения. Он хмыкнул, рыкнул, но, уже не намереваясь спорить с нами, достал скриптус, и мы подписали соглашение, сводившееся, в принципе, к одному – мы улетаем.  И аджи, и дэяне. Так себе, соглашение, конечно. Но, худой мир лучше доброй войны. Мы вздохнули с некоторым облегчением, попрощались, вздёрнув левую ладонь вверх, и зашагали прочь. Наконец-то я смог отвинтить крышку своей походной фляги и залить жажду студёной ключевой водой, набранной утром из лесного ручья. Чистая вода…

***

Весь вечер и часть оставшейся ночи мы вместе с местными набирали воду из реки. Они пели, как обычно. Их песня летела ровно и безмятежно по лугам Бодонура, как окрестили мы эти земли в честь командора, их открывшего. Я слышал эту песню раньше, но значение слов её всегда ускользало, утопая в густом тягучем мотиве. Но в тот день слова стали проявляться смыслом, когда я бормотал себе под нос вместе с роусами:

Вечорами добрыми, утрами
Ветры чтоб радостью веяли,
Чтоб старики были мудрыми,
Внуки их старость лелеяли.

Чтобы росли на земелюшке
Снова священные рощи,
Чтобы со щукой емелюшки
Делали то, чего хочут.

Чтобы текли наши мысли
Да на поля, да на пашни
Светлыми реками чистыми,
Добрым теплом нашим.

Что за «щука»? Что за «емелюшки»? Белиберда какая-то… А на следующий день я проснулся невыспанным от тяжёлого и резкого запаха. Сердце бешено колотилось в груди. Дышать, в принципе, было можно, но… Мы до последнего надеялись на то, что Сэт не выполнит свою угрозу. Напрасно. Это было биологическое оружие, поражающее воду. Теперь мы располагали лишь тем запасом главной живительной силы, который успели сделать за ночь. Запас стоял на борту наших кораблей в специальных канистрах, не пропускающих яды. У роусов же вода хранилась в простых деревянных бочонках.

Мы готовились к отлёту, но не знали, что делать с роусами. Этот замечательный, добрый народ был обречён на вынужденное переселение либо на неминуемую смерть. Маноус, верный штурман Бодонура, отправился в южную часть поселения, чтобы предупредить жителей о необходимости перелёта. Меня же он отправил на север, в жилище старейшины, полагая, что я, как переводчик, смогу точнее объяснить ситуацию. Сам Бодонур в это время занимался распределением мест на бортах всех наших кораблей. Мы, согласно Уложению, в подобных случаях обязаны были брать с собой столько беженцев, сколько могут выдержать наши виманы.

 «Светлыми реками чистыми, добрым теплом нашим…» – крутилось в голове, когда я бежал в посёлок, чтобы предупредить роусов о смертельной опасности. Вся вода в ручьях, реках и озёрах была отравлена. Набранную ими воду тоже стоило проверить. 

Этот бег был долгим. Мысли в голове бились одна о другую, не задерживаясь надолго. И вот – тук! Одна мысль, словно костыль альпиниста в скале, засела в моей голове. «Аннад ладорэ теяз!» – прокрутил я в голове слова Сэта. Чистая вода… Теяз… Теяз… Добавка… Полный… Пополнить!!! Меня словно током пробило! «Аннад ладорэ теяз!» – «Воды чистой пополнить (запасы)»!!! Дальше, дальше…

«Маур томак иззан!» Томак… Решение… Выход… Разрешение!!! Просим разрешить!!! «Гор ноуз ит!» Ит… Последний… Крайний… После! После чего мы покинем эти земли!!! Так он просил просто пополнить запасы воды!!! О, горе мне!!! Что же я натворил! Они хотели улететь в пустынные земли, взяв из роуских ключевых рек запас питьевой воды на первое время! Они хотели согласиться с Уложением и оставить, наконец, в покое наши территории! Ай, яй, яй, парень… Синим по красному! Знамо дело, ясень пень! Какая стыдоба! Как теперь признаться в этом командору?

Я замедлил бег, медленно, словно кусок материи со стола, сполз в густую траву и долго лежал так, раскинув руки в стороны и глядя в лазурное небо.

***

Аджуб не желал войны. Его люди были сильно измотаны отсутствием естественной пищи и непрерывными боями за выживание. Лагерь аджей стоял в болотистой местности, где с трудом они сумели найти сухую площадку для кораблей. Жилых поселений там и вовсе не было. Тяжёлая, застоявшаяся над трясиной вода была непригодна для питья. Небольшие объёмы чистой воды пираты производили сами в бортовых лабораториях, но нужны были запасы, которые позволили бы прожить на далёких пустынных землях довольно длительное время, чтобы обустроиться и обосноваться. И тогда предводитель пиратов решился на отчаянный шаг – просить дэян, своих давних врагов, подпустить их корабли к нашим водоёмам, дабы наполнить ёмкости и улететь. Конечно, сам на встречу не пошёл… и трижды пожалел об этом. Возможно, его брат Сэт что-то не так объяснил, не нашёл нужных слов. И вот результат! Ни вашим, ни нашим. Удивительно, что они получили отказ! Странно, необъяснимо!

Набрать обычной речной воды самовольно они не могли: все побережья рек были буквально усыпаны роускими поселениями, а дэяне прикрывали их огнём своих орудий с воздуха. Стоило хоть одной пиратской вимане приземлиться на этих берегах, как незамедлительно был бы открыт огонь на поражение. А потому условие аджей было вполне логичным и понятным. Но вот отказ! Это ни в какие ворота не лезло. Однако кусать локти теперь было поздно, дело сделано, переговоры проведены, скриптус подписан.

Все водоёмы роуской земли впитали ядовитое вещество. Ни о каком противоядии не было речи. Высоко-высоко лазурное небо пересекли трезубцы аджийских кораблей. Они улетели первыми, не видя более смысла оставаться на отравленных землях.

***

Я долго лежал так, раскинув руки в стороны и глядя в бездонное небо. Или мне показалось, что долго. Возможно, даже вздремнул от накопившегося за ночь и утро напряжения. Поначалу я упивался той мыслью, что никто, кроме одного меня, не виноват в случившемся. О, как я хотел бы сейчас искупить свою вину перед несметным множеством человек! Признаться командиру в своей роковой ошибке, или же сокрыть её? Я даже предположить не мог, какова  может быть сила его справедливого гнева, а уж о наказании и вовсе боялся подумать.

В поселении, наверняка, уже оплакивали первых погибших. Те, кто по незнанию испил отравленной воды, возможно, сразу испустили дух. Остальные, видимо, собирали дорожные котомки с необходимой утварью, выбирая жизнь. Кто-то рыдал, не желая отрываться от корней, кто-то бежал на поклон к жрецам в надежде на чудо…

Чудо… не заставило себя ждать! Нежные и глубокие переливы местного многострунного инструмента под названием бадзым крезь вдруг вывели из состояния глубокого уныния. Вот ведь! Роусы и в горести своей могут найти место для музыки! А я-то раскис… Ну-ка, вставай, вставай, дружок! Тебе приказ выполнять надо!

Я резво поднялся и направился в сторону поселения. Примерно в четверти версты от него я понял, что струнные звуки раздавались совсем не оттуда, а из леса, опушка коего выходила как раз на линию моего пути. Я свернул с дороги в сторону леса, и, утопая по пояс в дикой траве, бесцельно побрёл в неизвестном мне направлении. Чудесные звуки манили, и я уже не мог уже думать ни о чём, кроме них. Музыка успокаивала и наполняла силой. Вот найду этого гусляра, наслушаюсь вдоволь, поблагодарю, и тогда уже…

В лесу меня ждала прохлада, а звуки крезя как будто стали тише. Я побрёл наугад в сторону густой чащи, где начинали преобладать странные деревья – старые, огромные, не прячущие в земле свои кривые кряжистые корни, о кои я успел неоднократно запнуться. Однако я шёл напролом, продираясь через цепкие кусты, пугая попутно лесных птах и зверушек, тщетно улавливая ухом обрывки струнной мелодии…

И вдруг я услышал странный звук. Он был похож на журчание ручья или речных ключей, хотя никакого водоёма поблизости я не видел. Сначала я подумал, что брежу. Сутки без воды могли привести к мороку, хотя это явление было знакомо мне лишь понаслышке. Я остановился, чтобы внимательней вслушаться в лесную тишину. Слух меня не обманывал! Как зверь чует направление к ручью по запаху, так я взял курс по звуку и быстро двинулся в его сторону.

Из-под корней одного из лиственных исполинов, прямо из земли, бил родник. Терять мне было уже нечего, и я подставил ладони под серебристую живую струю, осмелился наполнить их, и… выпил!

Наверное, я никогда так не радовался простой воде, как в этот момент. Нет, она не была отравлена! Я не знал, как объяснить это, но лесной родник не впитал в себя ни капельки яда. Я продолжал с жадностью пить, наполняясь силой и радостью за спасение всех тех, кто ещё не улетел. Последние  пригоршни воды я вылил  себе на голову. Нужно было спешить! Продираясь назад через лесные заросли, я ножом ставил зарубки на коре каждые несколько шагов, ибо я не имел права забыть этот путь…

***

Сияющий от счастья и с мокрой головой я ворвался в наш лагерь. Виманы продолжали стоять. Роуские бабы держали на руках плачущих детей, мужики –  мешки с нехитрыми пожитками. Беженцы тянулись вереницей от самого поселения до стоянки наших кораблей.

– Я нашёл чистую воду! – закричал я,  показывая правой рукой свою мокрую прядь. – Мы спасены! Мы будем здесь жить!

Роусы не знали нашего языка, а потому смотрели в мою сторону недоумённо и вопрошающе. Дэяне лишь разок взглянули на меня, монотонно продолжая работу с беженцами. То ли не поняли смысл от усталости, то ли не считали возможным оторваться от своих трудов.