Приключение 2070

Это лето у меня стало у меня самым интересным за все годы. Началось все во вторник, когда перед уроком в класс влетела Настя Бузутова и объявила, что на одну космическую станцию, куда должен лететь ее дядя, разрешили на практику взять школьников. Возраст от четырнадцати до шестнадцати, то есть мы как раз подходим!

Весь класс? А кому только тринадцать с половиной? А девочек берут? – посыпались со всех сторон вопросы.

– Слушайте все! – Настя встала на стул. – Могут взять двенадцать человек и только тех, кому исполнилось четырнадцать, и у кого нет серьезных заболеваний. Всё.

Половина класса восторженно загудела, а половина опустила головы. Я неделю назад отпраздновал четырнадцатилетние, так что вопил с ликующей половиной класса.

– А также те, у кого успеваемость не больше двух четверок! – раздался сильный голос Евгении Константиновны.

Она стояла в дверях и насмешливо-строго смотрела на нас.

– Настя, со станции прислали официальное письмо, так что полет в космос состоится. Но успеваемостью придется заняться всерьез. Для кого-то это будет серьезным испытанием, тем более, что надо будет пройти двухмесячные курсы подготовки.

Мне в году светили четыре четверки – по физике, астрономии, французскому и черчению, а до конца учебы три недели! Эх, повезло сеструхе, она на десять лет меня старше, у нее не учеба была, а лафа. А когда я в школу пошел, программу сделали углубленной, учиться приходится в поте лица. Физкультура каждый день, у нас в классе все разрядники, кроме больного Кожемякина. Нет, и у него есть, по шашкам! Говорят, именно благодаря этой школьной программе наша страна сейчас номер один в мире и по науке, и в технике.

Но я отвлекся. Четыре четверки – не пустяк, пришлось заниматься, как бешеному.

– Вот бы ты так все годы, – подтрунивала надо мной мама.

Она все-таки немного нервничала. Хоть полеты в космос стали обыденностью, а все-таки космос есть космос.

– Пускай дерзнет, – посмеивался папа. – Мы же с тобой не летали, а сын – космонавт!

Я стоически переносил все насмешки. Но тут в разговор вмешалась Лиза. Вот уж кто умеет поддеть.

– А Вика Мармеладова тоже летит? – елейным голосом спросила она.

Я посмотрел на сестру волком, потому что это был нечестный прием. Ей хорошо – имеет законного жениха, через полгода свадьба. А мне, видите ли, рано было об этом думать в шестом классе! Тогда под влиянием светлого чувства я много начудил. Несколько двоек в четверти, тетрадка стихов на двенадцать листов, драки… За год мое чувство остыло, но иногда родные вспоминали те события и я становился объектом насмешек.

– Мне пора, – поднялся я из-за стола. – У меня курсы.

В конце концов из всего класса отобрали пять человек. Летят: Настя, Кира Иванова, Димка Большаков, Юрка Безносенков и я. Честно говоря, я бы предпочел, чтобы вместо Насти и Киры полетели другие девчонки. Нет, я против этой пары ничего не имею – не ябеды, не сплетницы, но… Вот за Настей Димка Большаков ухаживает. А он медведь добродушный, но если заподозрит, что ты на Настю глаз положил, может и по шее дать. А Иванова невзрачная очень. Невысокая, худая, нескладная, как мальчишка. Она даже стрижется «под мальчика». Эх, я надеялся, что с нами Карина Арунян полетит или Эля Крутикова. Это девчонки видные! Но не думайте, что я сильно переживал по поводу нашего состава, только мельком подумал об этом, когда список зачитали, и забыл. Меня переполняла радость: лечу в космос! На две недели!

 

И вот сбылась высокая мечта, мы на станции. От Земли нас отделяют сто двадцать тысяч километров! У каждого есть жесткий скафандр для выхода в космос и мягкий, домашний, мы его халатом зовем. Что еще? На станции есть спортзал – посещение обязательно, – много различных игр.

Но не думайте, что мы здесь только бездельничали, забот у каждого выше крыши. Я, например, снимаю показания астрономических приборов, Иванова следит за живучестью станции, Большак – ответственный за связь, Безносенков за физическую активность экипажа, а Настя смотрит за флорой. Помимо этого, каждые пять дней один из нас дежурный, а это: три раза в день убрать все помещения, уничтожить мусор. Плюс тревоги через день. Не забудьте, что организм не сразу к космосу адаптировался. Словом, первую неделю мы чувствовали себя, как рыбы, выброшенные на берег – сразу после работы ели и вались спать. Но вскоре все втянулись, появилось даже свободное время.

Анатолий Павлович, Настин дядя, взял наш досуг под свой контроль. Вот отличный человек, с таким в любой поход ходить одно удовольствие, даже в космический. Всегда объяснит, если ты что-то не понимаешь, не кичится, что он взрослый, за ошибки не ругает и мастер придумать, как себя занять. Он уже организовал два турнира одновременной игры по шахматам и шашкам под названием: Пятеро одного не побьют; причем в обоих разгромил нас на голову. Еще мы участвовали в велогонках. Хоть и на тренажере, а все равно было очень захватывающе. Девочкам дали меньшую дистанцию, так что все было честно. Победил Большак, но я отстал от него всего на семь секунд. А третьей была Настя, у нее ноги оказались будь здоров!

Какой будет следующий турнир мы не знаем, Анатолий Павлович обещает открыть тайну только завтра. А сегодня мы отдыхаем. Анатолий Павлович пошел делать вечерний доклад на базу, а потом у него техобслуживание передатчика.

Мы сидим в столовой, лопаем фруктовую пасту.

– Интересно, что же за турнир Палыч готовит? – думает вслух Большак.

Мы не отвечаем – вчера этот вопрос целый час обсуждали, сотню версий придумали.

– У меня алоэ сохнуть начал, – пожаловалась Настя.

– Поливаешь много, подруга, – хлопнул ее по плечу Юрчик и тут же стушевался под грозным взглядом Большака.

– Ребята, я так рада, что мы сюда поехали, – сказала Кира.

– Я тоже, – подхватила Настя.

– А вот я не очень, – сказал я.

– Опа, Ромке подавай что-то экстра, обыденщина ему не подходит! – засмеялся Юрчик.

– Я в самом деле ожидал, что здесь будет все… острее, что ли.

Мы немного поговорили на эту тему и все в конце концов согласились, что ожидали от полета больше приключений и меньше рутины.

– Ром, но если бы здесь было хоть немного опасно, нас бы и не взяли, – сказала Кира, и все опять согласились.

– Нет в нашей жизни места подвигу! – трагическим голосом провозгласил Юрчик.

– Есть, просто мало, – возразила Настя. – Дядя рассказывал, что раз году они подводят итог, по всему космосу, и не было еще такого, чтобы кто-то не покалечился или погиб. Космонавт – опасная профессия.

– В пересчете на тысячи людей, работающих в космосе, опасность, грозящая нам, так ничтожна, что приключений мы не дождемся! – заявил Юрчик. – И хватит об этом. Ребята, скучно. До отбоя еще два часа, давайте во что-то сыграем.

Мы подумали и решили сыграть в слепого кота. Получилось очень классно, расшалились мы не на шутку, бегали, визжали, даже прыгали тигриными прыжками. Гравитация у нас половина земной, так что могли себе позволить.

Больше всех не везло Насте и Большаку.

– Конечно, Ромка и Кира худенькие, поймай их, – тяжело дыша, жаловалась Настя в один из перерывов.

Я с ней не согласился. Юрчик совсем не худой, а еще ни разу котом не был. И Димка, по-моему, не попадался бы так часто, но он Насте подыгрывает, чтобы ей не обидно было.

– Ну, чего ждем, поехали?! – возбужденно спросил Юрчик. У него ярко горели щеки, а на лбу выступили капельки пота. – Давай, котяра, не спи!

– Щас ты у меня попищишь, – мстительно пообещала Настя, надевая на лоб повязку. И, скороговоркой пробормотав: раз-два-три, кинулась на Юрчика.

Он едва успел увернуться, Настина рука лишь скользнула по ткани халата. Но стоял Юрчик в узком месте, особо деться некуда, поэтому опасность для него не ушла. Настя быстро развернулась и, широко расставив руки, бросилась вперед снова. Юрчик увернулся лишь чудом, впечатавшись в переборку. Настя тут же кинулась на звук, Юрчик присел… Мы все ахнули, потому что Настя пронеслась в проем мимо него, вылетела в рубку и упала на пульт. Тревожно пискнула какая-то сигнализация, и тут станцию потряс хороший удар, да такой, что мы на пол попадали. Погас и снова включился свет…

– Мама, – прошептала рядом со мной Кира…

 

– Договорились же – в рубку не ходить! – возмущался Димка.

Я в первый раз вижу, как он ругает Настю.

– Она не входила, она случайно вбежала и упала, – тихо говорит Юрчик.

– А ты не защищай ее!

– Дима, что она нажала? – спросила Кира.

– Временно отключила метеоритную защиту. На тридцать секунд. В этот момент, наверное, как раз летел метеорит. Неизвестно еще, какие станция получила повреждения. Сейчас Палыч придет, пропишет нам всем пару горячих и правильно сделает.

У Насти жалкое лицо, вот-вот заплачет, уже заплакала. Весь грозный настрой у Димки сразу испарился.

– Ну, брось, Насть, ну, что ты, – пробормотал он.

– Я виновата, но ты… ты… кричал на меня… – всхлипывала Настя. – Я так… и знала, что ты… только притворяешься добрым, а сам…

– Извини, я… случайно, – Димка осторожно погладил ее по плечу. – Прости, ладно?..

Честно говоря, в тот момент я им жгуче завидовал. Любовь – это такая штука, что ей не прикажешь. Можно заставить себя разозлиться, на кого-то обидеться, а вот полюбить нельзя. Может, я и в Мармеладову влюбился, потому что очень уж хотелось, чтобы было, как у Насти с Большаком?

Пока я размышлял, наша пара помирилась. Настя перестала рыдать, умыла лицо.

– Хочешь, я Палычу скажу, что это моя работа? – спросил Димка.

– Вот еще! Во-первых, я сама за себя отвечаю, во-вторых, меня он так ругать не будет.

– Кстати, а почему Палыча еще нет? – спросила Кира.

Мы переглянулись. В самом деле, по логике первым делом после аварии взрослый должен проверить, целы ли дети, но прошло уже пять минут, а Палыча все нет. Мы поспешили в радиорубку.

Палыч сидел на полу, прислонясь к столу и держался за бок. Он был бледен, как приведение, глаза закатил… А пол в рубке был сплошь залит кровью. Настя охнула и прислонилась к переборке – еще на курсах отметили, что она плохо переносит вид крови. Димка шагнул к ней. Я застыл столбом, не зная, что делать. Юрчик и Иванова подбежали к Палычу. Юрчик осторожно отвел руку раненого в сторону, и я увидел, что из бока у Палыча торчит длинный металлический штырь…

– Нож! – велел Юрчик.

Иванова посмотрела на меня. Только тут я опомнился, вынул из кармана универсальный нож, которым обычно выполняю рутинную работу и с которым, все это знают, не расстаюсь. Юрчик вспорол мягкую ткань халата. Штырь глубоко вошел в тело, рана кровоточила.

Палыч застонал и открыл глаза.

– Ребята… Что случилось?

– Я метеоритную защиту случайно отключила, – всхлипнула Настя.

– А тут как раз метеорит… Везет нам. – Палыч говорил, тяжело дыша. – Вот что, ребята, со мной пока подождите. Надо базу вызывать, чтобы они помощь слали. Передатчик… не работает, по-моему, он в хлам… Есть резервная… радиостанция в аварийке. Сможете… пойти туда и передать сигнал?

– Конечно, сможем! – загалдели мы.

Раненый поморщился.

– Погодите. Наш отсек… не разгерметизировался, не знаю, как остальные. Поэтому нужно… скафандры с собой взять. Понятно?

– Да.

– Старшим назначаю Большака.

– Есть.

– Не спеши, возьмите с собой… план станции и схему радиостанции. Минимальный… инструмент там есть, фонари тоже, подумайте, что еще может понадобится… Внутренняя связь не работает, совета… спросить будет не у кого.

– Ясно.

– Теперь я. Со мной останется… Безносенков.

Юрчик кивнул – как же иначе. На курсах из нас готовили универсалов, но у каждого своя специализация. Юрчик – врач.

– Достанешь из раны кусок стойки, перевяжешь, а потом сделаешь переливание крови. Миллилитров восемьсот… Сможешь?

Юрчик опять кивнул.

 

Мы идем в аварийный отсек, это в другой конец станции, сектор С. Я и Димка тащим в чемоданах упакованные скафандры. Тяжелые! Я пыхчу и думаю о том, что самое тяжелое поручение досталось Юрчику. Нам нужно только дойти до аварийки, запустить радиостанцию и в автоматическом режиме передать сигнал бедствия. А Юрчику предстоит достать штырь, перебинтовать раненого, сделать переливание. Брр. Переливание или вливание, как правильно? Какая разница. Но как хорошо, что в холодильнике есть запас крови нужной группы для каждого из нас.

Вот и дверь, разделяющая отсеки. Большак смотрит на показания приборов: отсек В, давление, температура… все в норме. Убедившись в этом Димка жмет кнопку. Мотор гудит, а дверь не открывается. Через несколько секунд на табло загорается надпись: неисправность замка…

Мы много раз нажимали на кнопку, пробовали толкать дверь, стучали – все без толку. Стоит, проклятая, как стена стоит. И плевать ей, что у нас раненый умирает. Что ж делать-то, возвращаться?

Димка сосредоточенно думает, глядя на схему, широкий лоб у него весь в складках. Настя смотрит на него с надеждой, она в любой сложной ситуации смотрит на него, как на Бога. А что тут…

– Давайте наверх, – поворачивается Большак к небольшой двери, – там кабельная.

По трапу узкой шахты мы вылезли на верхнюю площадку. Отсюда над отсеком В до отсека С идет кабель-трасса. Поддерживает ее металлический мостик.

– Пройдем? – спрашивает нас Димка. – Скафандры бросим, будем надеяться, что разгерметизации не произошло.

Я смотрю на мостик. Его ширина сантиметров десять. Форма – швеллер, острые края направлены вверх, внутри, между ними, кабель. Надо пройти по этой не широкой досточке, а высота тут метров десять. Упадешь, костей не соберешь.

– Надо пройти, – говорю я.

– На коленях проползти, – предлагает Иванова.

У Насти жалкий вид, видно, что она не надеется ни пройти, ни проползти по ненадежному сооружению. Но она не откажется, хотя и боится, я ее хорошо знаю.

– Ползти лучше, – соглашается Димка, – но беда не в этом. Ты сколько весишь, Ромка?

– Тридцать девять.

– Хорошо тебе.

– Почему?

Димка показывает надпись на чертеже: максимальная нагрузка 40 кг.

– Это при каком тяготении?

– При нашем, одна вторая. У меня сорок пять кило. Настя?

– Сорок два.

– Иванова?

– Тридцать шесть.

– Значит, вы двое можете идти. Хотя достаточно одного Ромки.

– Нет, одному плохо, даже посоветоваться не с кем, – горячо возражает Иванова.

– Что там советоваться, – ворчу я, но Димка поддерживает Иванову.

– Вдвоем лучше, мало ли что.

Я подчиняюсь, хотя не понимаю, какой смысл рисковать двоим.

– А может, пару кило не помеха, есть же у балки запас прочности? – робко говорит Настя.

Мы пропускаем ее замечание мимо ушей – нам сто раз говорили, что в космосе все выверено до грамма, если написано сорок, значит, сорок.

– Только больно вам будет по ребрам ползти, – озабоченно говорит Димка. – Давайте вам колени перевяжем. Платки носовые есть?

Платки есть у всех, кроме меня. Одно колено оставим? Но Димка рвет свой платок пополам и перевязывает мои колени половинками. Потом отдает план и схему, я сую их карман.

Я смотрю на мостик, по которому придется ползти. Тонкий все-таки, и высоко. В животе у меня неприятно сосет.…

– Давай я первая, – предлагает Иванова.

– Вот еще!

– Ром, ну, пожалуйста! Я же легче и я в детстве гимнастикой занималась!

И опять Димка ее поддерживает:

– Пусти ее.

И вот Кира медленно движется по мостику. Как же медленно и как же, наверное, больно. Но Иванова упорно ползет по узкому пути длиною двадцать метров, ей остается все меньше… доползла. Моя очередь. Я становлюсь на колени и делаю первое движение.

Нет, больно – это не то слово. Первые пару метров еще было ничего, а сейчас острые края впиваются в тело, как нож. Даже рукам больно. Сколько мне еще ползти? Я не смотрю ни вперед, ни вниз, только на кусок металла прямо перед собой. Ну, еще шаг, еще два… Как же режет проклятый! Кажется, я не выдержал, застонал. И сразу раздался голос Ивановой:

– Ром, тебе три метра осталось.

Три метра, это не много, это я выдержу. Я пополз бодрее. Но как же долго тянутся эти три метра!.. Ну вот и площадка, я вползаю на нее, валюсь на бок, тру колени. Какое блаженство! Но долго лежать нельзя, и я встаю.

– Рома, Кира, удачи! – кричат нам Димка с Настей с того «берега» и машут руками.

Мы машем в ответ и больными, неверными ногами хромаем к шахте.

– Прежде чем открывать дверь, проверь кислород! – доносится голос Большака.

– Если бы ты не сказала, что мне три метра осталась, я бы не дополз, – признаюсь я Кире.

– Я знаю, я увидела. Только ты тогда на полпути был, я тебя обманула.

Я остановился и посмотрел на Иванову. Надо же, обманщица нашлась! Впрочем, кто знает, чем бы все кончилось, если бы не ее ложь, и я ничего не говорю, лезу в шахту.

Вот мы и в долгожданном отсеке С, в аварийной. Кислород в нем, слава Богу, есть. И повреждений меньше, чем в отсеке А, но все-таки есть. Стол не на месте, пару полок…

Первым делом я иду к радиостанции, включаю ее. Вспыхивают многочисленные лампочки, а потом на табло загорается надпись: Низкое напряжение, проверьте батарею.

Проверили мы батарею, точнее, то что от нее осталось. Металлический стол сорвало с места и углом он разбил две из трех батарей. Не будет работать радиостанция.

– Что же делать? – испуганно спрашивает Иванова, и лицо у нее сейчас точно как у Насти, когда она смотрела на Большака перед закрытой дверью.

Я не знаю, но упорно смотрю в схему радиостанции. Хотя тут нечего смотреть – источник питания – это не сгоревшая лампочка, ее ничем не заменишь. Ее можно заменить только другим источником питания… Я замираю, потому что такой источник питания есть – отсек же греется, освещается. Перебросить контакты с батареи обогрева на контакты радиостанции, параметры у них одни. Сумеем ли мы? Должны суметь!

Я говорю о своей идее Ивановой. Она смотрит на меня скептически.

– Сколько мы будем перекидывать кабеля?

Я прикидываю:

– Около получаса.

– Мы сейчас в теневой зоне, снаружи минус сто. Как только мы отключим обогрев, через полчаса здесь будет минус сорок.

Она права. Передать сигнал, стуча зубами от холода, мы еще успеем, а вот подключить питание обратно – нет. 

– Надо рискнуть.

– Нет, – машет головой Иванова, и лицо у нее очень серьезное. – Возможно, у Палыча не смертельная рана. База нас вызовет завтра, а когда мы не ответим, пришлет корабль.

– Это почти сутки!

– Если мы замерзнем, представляешь, что будет с Палычем?

Она опять права, но я не хочу смиряться с поражением. Мы в двух шагах от решения, неужели ничего нельзя придумать?! Думай, тупица, думай!.. Так, переключить питание обратно на обогрев мы не успеем. Отгородить часть отсека, утеплить его… Чушь. Стоп! Скафандр!

– В рубке должны быть аварийные скафандры, – словно читая мои мысли, говорит Иванова.

Мы кидаемся к шкафу и находим два скафандра. Отлично, в них мы переждем холод, в них можно и в космос выйти!

Я готовлю рабочее место, чтобы операция прошла быстро, а Иванова проверяет скафандры.

– Зачем тебе это нужно? – рассеяно спрашиваю я.

– Я не могу без дела. Кроме того, так положено, и вообще мало ли что.

Хочет проверять, пусть проверяет. Я почти закончил этап подготовки. Теперь мы выиграем минут пять. Я поворачиваюсь к Ивановой, и вижу, что она бледная, как раненый Палыч.

– Ты чего?

– Один скафандр поврежден – обогрев не работает.

– Не работает? – тупо повторяю я.

Что за карма у нас такая! Я смотрю на скафандр, в голове ни одной мысли. А время идет. А Палыч, может быть, умирает!

– Ладно, ты оденешь скафандр, передашь сигнал бедствия, а я обратно в отсек А.

– По мосту?!

– По мосту, что тут такого?

– У тоннеля и у отсека обогрев общий! Мы и так едва по нему проползли, а если температура упадет, ты точно свалишься!

– Не свалюсь!

– Свалишься!

Мы стоим друг против друга, сверкаем глазами. Наконец я беру в руки клемму:

– Я начинаю.

– Я тебе не дам!

Иванова хватает меня за руки, некоторое время мы боремся. В этой девчонке откуда-то взялась сила, я не могу ее побороть. Мы бы подрались, наверное, как вдруг я опомнился. Что я делаю, я же действительно свалюсь.

Я перестаю бороться, сажусь на уступ.

– Что же делать? А если Палыч умрет?

Иванова вдруг срывается с места, берет в руки скафандр, смотрит на него. 

– Есть идея, перекидываем кабеля!

Мы работаем, как заведенные, за двадцать шесть минут все сделано. В помещении уже ощутимо холодно, я мельком смотрю на градусник: плюс девять. Включаю передатчик – работает, никаких ошибок. Надиктовываю сообщение, оно уходит на базу. Через тридцать секунд приходит ответ: все в порядке, помощь придет через четыре часа.

– Что ты там придумала?

Иванова расстегивает свой халат.

– Отвернись! И свой снимай.

Я снимаю халат, а сам думаю. Почему отвернись, это я понимаю – халат штука очень удобная, дополнительная одежда не нужна. У меня под ним одни трусы, у Ивановой, наверное, трусы и майка, поэтому она стесняется. Но зачем снимать комбинезон мне? Я думал, она мне свой хочет отдать, чтоб я больше продержался, хотя это полная чушь. Ничего не понимаю! Для того, чтобы согреться, нужно одеваться, а не раздеваться! Я сбросил халат и сейчас двигаю руками и притоптываю – холодно.

– Подходи, – говорит Иванова. Я оборачиваюсь. Иванова стоит по колено в скафандре, смотрит на меня. – Понял? Вдвоем в один влезем! Мы же худые, а скафандр – на взрослого, самый большой размер.

Влезем?! Я в этом совсем не уверен. Но раздумывать и сомневаться нет времени, я осторожно лезу в скафандр. Ноги прошли, ура! Головы тоже влезли, хорошо что скафандр большой и гибкий. И шея у него толстая, а вот туловища не помещаются.

– Втяни живот, – командует Иванова, – скорее, холодно же.

Ей холодно, а мне нет, что ли?!

– Свой втяни, – огрызаюсь я, но послушно выдыхаю воздух.

Мы влезли. За моей спиной Иванова возится, в десятый раз вслепую пытаясь застегнуть универсальный шов.

– Обними меня, – бормочет она.

Я осторожно обнимаю худое тело.

– Крепче.

Я с мстительным удовольствием напрягаю мышцы так, что у нее что-то хрустит.

– Ой!

Щелчок – скафандр закрылся.

 

На термометре минус двадцать пять. Мы стоим посреди помещения. Одна бесформенная, несуразная фигура. Это круче, чем лошадь, которую мы с Большаком играли на Новогоднем представлении. Я был головной частью, он крупом. Сейчас мы стоим лицом к лицу, в трех сантиметрах от моего подбородка макушка Ивановой. Красивая у нее макушка. И волосы красивые. И вообще она…

– Тебе нравится с Непоседовым сидеть?

– Нет.

– Тогда я к тебе пересяду.

– Не хочешь с Нагиевой сидеть?

– Неа. Я против нее ничего не имею, просто… просто… Кира, давай дружить. Как Большак с Настей… Давай? Чего ты молчишь?

По-моему, она пытается отвернуться, только куда, если мы друг к другу, словно гвоздями прибиты. Кира наконец кивает головой, глядя куда-то вниз. По-моему, она плачет.

– Ты чего? Испугалась?

Кира отрицательно машет головой. Я с трудом наклоняю голову, носом смахиваю ей слезу со щеки.

– Тогда чего?

– Хитрый ты. Захотел дружить, и сразу получил.

– А тебе меня упрашивать пришлось?

– Полгода ждала. А ты все время: Иванова, Иванова, даже по имени не называл.

От удивления я расслабил ноги, наша фигура покачнулась.

– Полгода?! Чего же ты… Могла и намекнуть.

– А Арунян тебе уже не нравится?

Я почувствовал, что уши у меня полыхнули. Понятно, что я ответил бы Кире еще неделю назад, предложи она встречаться!

– Сравнила! То, как она мне нравится и как ты, это же разные вещи. Арунян просто красивая, а ты такая одна.

– Честно?

– Ага.

– Ром.

– Что?

– Можно тебя попросить?

– Спеть и станцевать?

– Почти. Почитай мне стихи. Мне очень нравится, как ты читаешь стихи.

Это правда, на концертах меня всегда просят выступить, у меня получается.

– Стихи? Сейчас… Вот слушай:

 

Засыпет снег дороги,

Завалит скаты крыш.

Пойду размять я ноги:

За дверью ты стоишь.

Одна, в пальто осеннем,

Без шляпы, без калош,

Ты борешься с волненьем

И мокрый снег жуешь…

 

Эти стихи я в мечтах читал Арунян, а прочитал вот Кире. Я вижу, как она мокрая, замерзшая пришла ко мне и ждет, чтобы я отворил двери…

– Чьи это?

– Пастернака.

– …Как будто бы железом, обмокнутым в сурьму, тебя вели нарезом по сердцу моему? – повторила Кира. – Как сильно сказано, правда? А Рубцов тебе нравится, Ромка?

– Конечно.

– А вот это знаешь?

 

Где вьюга полночным побегом

Поля заметает кругом,

Стоял, запорошенный снегом,

Бревенчатый низенький дом.

 

Я помню, как звезды светили,

Скрипел за окошком плетень,

И стаями волки бродили

Ночами вблизи деревень...

 

Как все это кончилось быстро!

Как странно ушло навсегда!

Как шумно – с надеждой и свистом –

Помчались мои поезда!..

 

– Нет, не знаю, но мне Рубцов очень нравится. Почему ты в классе никогда не читала стихов, кроме тех что задавали? Ни на вечерах, ни на конкурсах?

– Я же не такая боевая, как ты, стеснялась.

– Зря, ты хорошо читаешь.

Кира долго молчала.

– Рома, как я рада, что мы полетели сюда. Я не должна была лететь, меня бабушка уговорила. Она знала о тебе, больше никто, и сказала: под одной крышей неделю с человеком проживешь, узнаешь лучше, чем за год в школе. И ты его, и он тебя.

– Какая у тебя умная бабушка. А почему ты лететь не хотела?

– У меня чемпионат сейчас идет, я выступать должна была.

– Какой чемпионат?

– По бильярду.

– Ты играешь в бильярд?!

– Чему ты удивляешься? Мне нравится этот вид спорта – глазомер нужен, твердая рука.

– И хорошо играешь?

– В прошлом году второе место по городу в своем возрасте.

– И никто в классе не знал?!

– Неудобно хвастаться.

Обзор у нас слабый – я в правый кусочек стекла немножко вижу и Кира немножко в левый. В моем секторе обзора часы, в секторе Киры термометр. Время от времени мы сообщаем друг другу обстановку.

– Минус восемьдесят семь.

– Девятнадцать сорок.

Мы стоим уже полтора часа и разговариваем. Разговаривать мы можем до бесконечности, а стоять тяжело.

– Ром, я скоро упаду.

– Я тоже. Опереться бы о переборку. Слева… слева от меня переборка наклонная. Пошли туда, обопремся.

– Давай.

– Шаг моей левой, твоей правой… Шаг твоей левой, моей правой…

Ковыляя, как инвалид, шатаясь и наступая друг другу на ноги, мы медленно топаем к стене. Наконец дошли. Осторожно клонимся вбок, не удерживаемся, падаем.

– Мое плечо!

– Моя рука!

Теперь мы полустоим, полулежим на боку, или боках. Какое облегчение для ног. Но скоро бока и плечи устанут, и что тогда делать? Встать мы не сможем. Что остается, падать на пол?

– Слушай, Кира, я решил: ну их, эти приключения. От них столько неприятностей. Без них можно чудесно прожить.

Кира долго молчит.

– А если бы тебе дали на выбор: не будет метеорита, аварии, моста, плена в скафандре, но и нашей дружбы не будет, ты бы согласился?

Я ответил не раздумывая:

– Нет, Кир. Даже если нам суждено тут замерзнуть.

Кира молча крепко жмет мне руку.

Шло время.

– На градуснике минус восемьдесят девять, брр. Надеюсь, Большак и остальные за нас не переживают.

– Девятнадцать пятьдесят пять. Чего им переживать?

– Они же увидят на пульте, что в аварийном отсеке упала температура. А нас все нет и нет.

– Ничего, нервы у них крепкие. Главное, чтобы с Палычем все было в порядке.